Джеймс перевел взгляд с девушки на замершего рядом с ней коротко стриженного брюнета, одетого в длинный, до пят, плащ, и рубашку с галстуком – совсем по британской моде. Тот тоже сжимал в руках микрофон. Начальник охраны словно бы спрашивал, есть ли у журналистов другие вопросы. Однако Райнхолд прекрасно знал, что подобным взглядом Локквуд заставлял замолчать даже опытных и вроде бы дружных с ним офицеров вроде Брайна. Журналисты неуверенно топтались на месте, видимо, не готовые к такому отпору. Первым нашелся брюнет в длинном плаще, похоже, решивший, что лучшее, что можно сделать сейчас, чтобы спасти репортаж – это сменить тему.
Мы знаем, – начал он хорошо поставленным голосом, обращаясь к оператору, – что тюрьма призвана перевоспитать заключенных, сделать их полноценными членами общества. Многие из них, находясь здесь, уже знают, чем они будут заниматься, когда выйдут на свободу. Вот, например, вы – какие у вас цели в будущем? – и тут он внезапно протянул микрофон Райнхолду. От неожиданности тот вздрогнул. Оба оператора тут же, словно по команде, направили на Раена объективы. – У вас есть мечта, сэр?
Это чертово «сэр» резануло слух еще сильнее, чем фальцет, которым оно произносилось, и немыслимо правильный британский выговор. Раен молча переводил взгляд с журналиста на операторов, давя в себе сильнейшее желание плюнуть кому-нибудь из них в рожу.
Локквуд с искренним любопытством наблюдал за его лицом, едва заметно усмехаясь уголком рта. Наверное, он тоже вспомнил сейчас вчерашний вечер.
#
...промозглый, темный мартовский вечер, и шумная весенняя гроза за зарешеченным окном дежурки. И новая ночь, надвигающаяся неспешно и неумолимо, как сама судьба.
Дверь за Райнхолдом закрывается, охранник, как обычно, остается снаружи. Смутное, тянущее чувство внутри, ноющая боль под ложечкой.
Ожидание.
Память подсовывает воображению картинки, от которых та часть его существа, которая еще не выжгла в себе понятие гордости, стыдливо и беспомощно скулит, уползая куда-то в далекий уголок сознания. Ей на смену приходит другое чувство
как от порыва горячего ветра, от него вмиг пересыхают губы и выступает испарина на коже.
Ожидание возбуждает.
Джеймс привычно поворачивает в замке ключ. Раен встречается с его взглядом, в котором так причудливо перемешались похоть и жестокость, и поражается, насколько же явственно ощущает сейчас все его тело приближение боли. Это странное чувство отзывается томительной ломотой под ногтями, словно бы он опустил кончики пальцев в ледяную воду, легким покалыванием пониже пупка, холодом в груди и в солнечном сплетении. Мысль о том, что произойдет совсем скоро, пугает до дрожи и вместе с тем – непонятным образом притягивает. Так, наверное, притягивает какого-нибудь кролика смертоносный взгляд удава.
Ты провинился прошлый раз, – кивок, вернее, опущенные глаза и склоненная голова.
Что ты можешь сказать об этом?
Я виноват. Заслуживаю наказания, – короткие и отрывистые слова похожи на случайные пули. Он действительно виноват – в том, что подчинился однажды этим правилам.
За одно только это Джеймс имеет право сделать с ним все, что угодно.
Какого же наказания ты заслуживаешь? – почти ласково спрашивает Джеймс, поднимая лицо Раена за подбородок, а в глазах его маячат тусклые отблески такого знакомого электрического сияния. Лопатками Райнхолд прижимается к двери, отчетливо осознавая, что ничто уже не сможет изменить течение времени и жизни в этих стенах. Он словно бы попал в особый, потусторонний мир – каждый раз, когда он слышит этот голос, ему приходит на ум одна и та же аналогия.
Демоны ада, наверное, так же спокойно спрашивают грешников о назначаемой ими самим себе каре. Иллюзия свободы выбора – нет, вовсе не для его облегчения.
Лишь для удовольствия Джеймса.
Райнхолд знает, что в запертом на ключ нижнем ящике стола хранится кнут – недлинный, гибкий, тугой, с черной гладко отполированной множеством прикосновений деревянной рукоятью. Там есть плеть-девятихвостка с заостренными концами – тяжелая, она весит не меньше трех фунтов. Иногда Джеймс еще окунает ее в горячую воду, чтобы размокала и била тяжелей. Тогда на теле остаются не только ссадины, но и синяки. Еще – тоненький жесткий плетеный ремешок. С виду он самый безобидный, однако, сложенный вдвое, оставляет заметные следы на коже даже после несильного удара. А после сильного появляется кровь. Обычно Джеймс бьет им по соскам или гениталиям, и тогда нужно стоять, заведя руки за голову и широко расставив ноги, и не пытаться увернуться.
Кнут... – сдавленно произносит наконец Райнхолд.
Сколько ударов, ты считаешь, заслужил? – Джеймс продолжает допрос, снимая с Раена рубашку, а за ней майку – отстраненно, словно с куклы, и в то же время с необычной бережностью. Чуть погодя настанет черед и остальной одежде, но пока ему хватает и этого: Джеймс не любит спешить. – Только не торопись с ответом. Если я решу, что ты назвал слишком мало, ты об этом сильно пожалеешь...
