удивление, гнев или неприязнь. Или удовольствие. Он знал наизусть все детали мимики Джеймса, и то, как чуть кривятся его губы и непроизвольно хмурятся брови в момент наслаждения. А эта песочного цвета форма, совсем не скрывающая, какое у него сильное, накачанное и вместе с тем гибкое тело – как у пантеры. Джеймсу дьявольски шли эти цвета: темно-коричневый и песочный. И рубашка с короткими рукавами, обнажающая смуглые покрытые редким темным волосом руки – жилистые и сильные, которые могут... могут все.
Иногда Раен не успевал отвернуться и встречался с Джеймсом глазами, и в такие секунды все переворачивалось у него внутри – от легкой, едва заметной полуулыбки на губах Локквуда, от невысказанных слов, зашифрованных в его взгляде. То, что Джеймс сейчас был на расстоянии и не мог пока
Райнхолд был невообразимо противен себе – но ничего не мог с собой поделать. Стоило ему только представить себе хотя бы эти жесткие пальцы, оставляющие синяки на коже, или вспомнить, как уверенно и болезненно они берут его за подбородок, как та, чужая, ненастоящая (гнуснаяпозорнаяспасительная) сущность, завладевшая сознанием, бесстыже жаждала близости с этим человеком, которого Раен боялся и ненавидел, горячей, скользкой, упругой и тесной близости, жаждала быть распнутой, ощутить в себе медленно нарастающую, тугую, твердую, горячую, проникающую все глубже боль. Раен презирал себя и ощущал зависимым – да, его тело и раньше было во власти Джеймса, но теперь Райнхолду казалось, что тот поймал на крючок и выпотрошил все его нутро, словно мелкую рыбешку.
Райнхолд все еще пытался убедить себя, что ненавидит начальника охраны, как и раньше, но сам уже не мог понять, где правда. Порой ему казалось, что ненависть вот-вот готова проснуться, но теперь это чувство стало казаться ему опасным и бессмысленным одновременно.
Сознание Раена отчаянно противилось воспринимать окружающую реальность как реальность. В такой реальности он, согласно всем своим убеждениям, давно должен был бы быть мертв, а он был все еще жив. Его поведение было чем-то вроде бегства от самого себя, стремления изменить свой мир так, чтобы сделать его выносимым.
...но бывала и нежность – насмешливая, в сути своей еще более жестокая, чем побои, и подтверждающая власть Джеймса над ним лучше всякого насилия. Тело, привыкшее к муке, становится так беззащитно даже к пустяковой ласке. И от нее съеживается кожа на затылке, пробегают отчаянные мурашки по телу и начинает покалывать в животе. Простое прикосновение ладони к щеке, перебирание волос, кончики пальцев, щекотно пробегающиеся чуть ниже пупка, – от них темнело в глазах, и Раен не управлял собой в эти моменты, хотелось целовать эти руки и облизывать эти пальцы, ставшие вдруг
Или ладонь Джеймса, когда она вдруг неожиданно скользила по его телу вниз и медленно сжималась, как пасть какого-то хищника, настигшего жертву, и начинала двигаться коротко и ритмично, сводя с ума, заставляя стонать и безмолвно умолять о продолжении – но продолжением становились лишь хлесткие удары кнута. И боль в такие моменты слишком явственно перемежалась возбуждением, придавала ему невиданную доселе остроту, проникая в тело, подцепляя кожу своими ядовитыми крючьями и на некоторое время унося в небытие – так, что Раену казалось иногда: он разучился понимать, что такое возбуждение без боли.
Временами после очередной ночи Джеймс оставлял Раена в дежурке до рассвета, расспрашивая о чем-то. И Раен часами говорил о своей школе, первых драках, первых кражах – будто исповедовался. Джеймс слушал его, закинув ноги на стол и задумчиво посасывая очередную сигарету, изредка вставляя короткие комментарии или вопросы.
Развлечения ради заставляя Раена вспоминать то, что тот сам с радостью бы забыл.
Джеймсу наверняка доставляли удовольствие эти допросы.
