стенами
После очередной бессонной ночи, наполненной ожившими кошмарами, и после многих часов в цеху, Раену казалось, что боль, вгрызающаяся в мозг от недостатка сна, вот-вот взорвет изнутри черепную коробку. Впрочем, это состояние тоже было уже почти привычным. Может быть, хотя бы этой ночью начальник охраны позволит ему поспать. Джеймсу ведь тоже не нужен полутруп...
Свен увидел Раена и собрался было пройти мимо, не обратив на него внимания. Райнхолд удержал его за рукав:
Что происходит, блин? Почему ты избегаешь меня?
Свен глянул на него – и в его взгляде читалась та же самая ненависть, что и у всех. Явственно, словно на экране телевизора. Только была она еще и замешена на презрении. Выжженная пустыня, пепелище, усыпанное головешками – все, что осталось от тепла, которое когда-то давно Райнхолд мог читать в его глазах.
Я никогда бы не подумал, что это место сделает тебя таким, – с отвращением процедил сквозь зубы бывший друг.
О чем ты? – спросил его Райнхолд, пытаясь казаться спокойным – хотя внутри вдруг сделалось горячо и больно, как будто в солнечное сплетение всадили кол. Он уже знал, что услышит дальше, но не верил. Не хотел верить.
А то ты не знаешь, мать твою! Долбаная крыса. Сколько людей из-за тебя уже попало в дыру? А сколько их подохло там?!
Слова эти, негромкие, полные сдавленной ярости, обожгли Раена больнее всякого кнута.
Ну ты ведь ничего нахрен не понимаешь, ничего не знаешь сам, – беспомощно проговорил он, уже видя всю бесплодность и надуманность своих слов. Больше всего ему хотелось бы сейчас остановить время или отмотать его назад, чтобы Свен замолчал, чтобы можно было сделать вид, что он не произносил этих слов. Слышать их было невыносимо – так бывает, наверное, когда кипящее масло заливают в глотку, что-то внутри груди раздирает от боли, так что сознание помрачается, но даже нет сил закричать.
Я все понимаю, мать твою! Каждому хочется выгадать себе в жизни местечко потеплее... но не любой же ценой. Дерьмище... – сказал Свен, будто сплюнул. Ненависть, ледяная ненависть сквозила в его голосе.
И все же Райнхолд попытался заговорить – так какой-нибудь сорвавшийся альпинист обреченно пытается удержать выскальзывающую из пальцев ладонь:
Свен, я никогда...
И тут Свена будто прорвало:
Я давно понял, что тебе нельзя больше доверять! – закричал он. – Потому и о побеге ничего тебе не сказал – а ты все равно все пронюхал и сдал нас, да, ублюдок?! это ведь ты нас сдал, да! А ты знаешь, что стало с Полом? Ему сломали четыре ребра, его избивали в течение нескольких дней, и теперь он до смерти не вылезет из кресла-каталки! А во всем виноват ты!!
Райнхолд, словно потеряв дар речи, слушал этот поток грязи и невозможно, чудовищно –
Почему же ты им веришь?
Не твое собачье дело! Я уж знаю, кому мне верить, а кому нет! Слишком от многих людей я это уже слышал. Отпусти меня... тварь, – и Свен, оборвав себя на полуслове, отвернулся и пошел в другую сторону, яростно выдернув у Раена рукав.
Несколько секунд тот потерянно стоял и смотрел в пустоту. Хотелось догнать Свена, остановить, объяснить, что все не так, что виноваты злые языки, что он такой же, как раньше – но Рен понимал уже, что это бесполезно. Свен не хотел больше иметь с ним дела. А ведь только ради него Райнхолд когда-то пошел на жертву, которые не оплатишь никакими деньгами. Тогда, когда все только начиналось. Целую вечность назад.
Райнхолд стоял неподвижно и почти физически ощущал удушающий вакуум вокруг себя. Наверное, так чувствует себя космонавт, у которого вдруг оборвался трос, соединяющий его с кораблем. Он улетает в никуда, видит отдаляющуюся Землю и чувствует отсутствие воздуха вокруг, даже пока еще может дышать.
Сквозь боль и отчаяние в сознание Райнхолда медленно просачивалось понимание того, насколько долго он жил рядом с другом, которого сам себе сочинил.
#
И все это обрушившееся на него, подобно каменной лавине, одиночество Райнхолд не мог ни с кем разделить. Все чаще получалось так, что единственным человеком, который заговаривал с ним в течение суток, оказывался начальник охраны. А для Локквуда он был не более чем бездушным манекеном для воплощения сексуальных фантазий. Раен знал это наверняка. Наверное, это должно было бы оскорблять его, унижать его человеческое достоинство. Но ничего этого теперь не было и в помине. Порой Раену казалось, что он лишился всякой способности чувствовать.
