Рен перестал думать о свободе – на свободе он все равно остался бы сиротой. Перестал считать месяцы до освобождения, как делал это когда-то. Перестал вообще чем-либо занимать мысли. Даже перестал писать в свою тетрадку под черной обложкой – ему больше не о чем было писать. Со стороны он казался себе заводным механизмом, в который с утра заливают горючее, а потом используют, используют, используют, против его воли – потому что у него нет больше воли, наперекор его желаниям – потому что он растерял все свои желания, как тот мальчик из «Бесконечной истории».
Он очень плохо спал. Иногда просыпался посреди ночи, дрожа, обливаясь холодным потом после очередного кошмара, а потом долго не мог уснуть, и угольно-черная темнота, наполнявшая его камеру, в такие моменты начала вызывать в нем подавляющий, животный ужас. Содержание этих кошмаров никогда не сохранялось – и от этого становилось только страшнее. Каждую ночь липкая звенящая тьма облепляла все кругом, вызывая неуправляемые приступы паники, и тогда он зажимал себе рот руками, потому что боялся закричать. И жуть брала при мысли о том, чтобы уснуть раньше, чем за окошком его камеры
забрезжат первые лучи рассвета – так он и лежал, упрямо не смыкая глаз, пока не взвывала с той стороны решетки сирена подъема, и сердце каждый раз судорожно подпрыгивало от этого воя.
Он и днем дергался от каждого резкого звука. Скрежет плохо отрегулированного штамповочного станка, звон разбитого стакана на кухне, чей-то гогот за спиной во время вечерней прогулки проходились по нервам оголенными лезвиями, вызывая смутные ощущения задавленной ярости, перемешенной с необъяснимым страхом.
По вечерам почему-то стало казаться очень важным не засыпать головой к решетке камеры. Иначе, стоило ему лишь сомкнуть вечером глаз, как сразу же наваливалась оглушающая беспомощность, которую трудно было описать словами. Ему необходимо было
Кто бы знал, как Райнхолд боялся этих ночей. Как иногда даже чертова дежурная комната начинала казаться спасительной, потому что живое присутствие рядом отбирало его у ночи, выцарапывая сознание Раена из ее влажных холодных удушающих щупалец. В дежурной комнате все делалось отчетливо осязаемым, материальным. Рваные полосы электрического света, соленые капли пота на смуглой коже, резкая боль, которая заставляла на некоторое время забыть о страхе. Команды, которым нужно было подчиняться, и которые возвращали к жизни, отгоняя это дурностное ощущение исподволь подкрадывающегося безумия.
Другая жизнь, та, которую вели какие-то люди на свободе, для Райнхолда вовсе перестала существовать. Он совсем забыл, какая она – свободная жизнь. Да и жил ли он ею когда-нибудь вообще? Раен больше не мог воссоздать ее в памяти – у него осталась теперь только эта жизнь, ее законы и правила.
Они больше не возмущали и не унижали, эти правила. Они воспринимались как строгая и незыблемая реальность, которой невозможно было сопротивляться.
Эта реальность не могла быть для Раена ни хорошей, ни плохой. Потому что она была единственным, что у него осталось.
#
Вечером того же дня где-то через полчаса после отбоя в коридоре послышалась громкая ругань в несколько глоток и сдавленный собачий лай, а потом тусклый дежурный свет по всему блоку «А» сменился ярким дневным, от которого уставшие глаза тут же заслезились, как будто от порыва морозного ветра. Яркий
льдисто-голубоватый свет после отбоя означал, что случился очередной шухер. Раена не интересовало, в чем заключалась его причина. Может, в одном из блоков охрана обнаружила труп, а может, кто-то из крыс донес о затевающейся многолюдной драке.
Райнхолд подумал, что кое-где заключенным позволяют держать личное дело при себе. Когда-то давно – Райнхолд не помнил, когда именно, – ему рассказывали о таком. Охрана ведь всегда отмечает, если ты хоть раз поработал
«конфиденциальным информатором». И как выглядит эта пометка, хорошо известно любому, кто сидел хоть раз: прописная «К» – «кооператор». Окажись Раен в такой хате, он бы сейчас просто показал свое дело остальным, и все сразу увидели бы, что он – никакой не... «сотрудничек», как выражаются тюремные офицеры. Тогда он бы мог доказать Свену, что чист... Хотя сейчас, наверное, было уже слишком поздно – опороченную дружбу уже не вернуть назад, как невозможно вернуть к жизни какое-нибудь обугленное дерево. Что толку, мысленно оборвал себя Раен, что толку думать о том, чего все равно никогда уже не случится. Был друг, и не стало друга. Райнхолд попытался произнести это про себя как можно более твердо, но в горло все равно тут же забился непрошенный тугой комок.
