Внутри оказалось не слишком просторно – полдюжины столиков, коротенькая, отделанная под дерево барная стойка в углу. Одна из стандартных нью-йоркских забегаловок, которых пруд пруди по всему городу – однако Райнхолду обстановка здесь показалась верхом уюта и совершенства. В утренний час посетителей почти не было (и хорошо, решил про себя Раен, незачем...) Сидела за чашкой кофе пожилая парочка, как видно, выбравшаяся с утра пораньше в центр за покупками, да еще какой-то молодой парень при галстуке, примостившись у самой стойки, лениво перелистывал свежий номер «Таймс». Взгляд Раена зацепился за внушительный заголовок «Политика: Совет Безопасности ООН против демилитаризации Ирака».
Было неожиданно дико и непривычно проговаривать про себя такие обычные, казалось бы, слова. Так, наверное, мертвецу, выбравшемуся из раскопанной
могилы, непривычно было бы ощущать запах человеческого жилья вдалеке. Покупки. «Таймс». Центр. Политика. И ведь все они что-то означали, эти слова – означали жизнь, которая шла здесь своим чередом, не обращая никакого внимания на него, Раена.
Как, впрочем, и всегда.
Райнхолд сел за свободный, скрытый тенью от набирающего силу утреннего солнца столик в углу. Есть не хотелось.
Бутылку будвайзера и сигарет, – обратился он к подошедшей официантке, и не узнал своего голоса. Слишком хриплый, тихий – неуверенный? – он никогда раньше не говорил таким на свободе.
Каких именно, сэр? – донеслось до Раена.
Все... все равно. На ваш выбор, – Райнхолд отвернулся к окну. Ему не хотелось сейчас разговаривать. Даже не разговаривать, а просто говорить, открывать рот, шевелить языком и выталкивать из себя какие-то тусклые, шершавые, напряженные слова – застоявшуюся кровь мыслей. Это казалось болезненным и чудовищно сложным.
Пахнущий кофе утренний полумрак кафе наполнял сознание ощущением покоя и безопасности. Похожий на ископаемую черепаху из Музея Естественной Истории старенький магнитофон, стоящий за барной стойкой, невнятно бормотал что-то про Атланту и подготовку к летним Олимпийским Играм. Потом из уродливых расплющенных колонок полилась приятная клавишная мелодия.
С первой же затяжкой на Раена снизошло ощущение необыкновенного, сказочного блаженства. В мыслях воцарилась звенящая расслабляющая пустота, и он был рад этому. Будто бы все свои тревоги и всю боль он оставил там, за тюремными стенами, и больше никогда не нужно будет ничего бояться и думать о чем-то плохом. Будто бы обрезаны все невидимые лески, способные утянуть его назад, к облезлым серым стенам, бетонному полу и зарешеченным окнам, и теперь остается лишь жить – заново учиться жить.
Незатейливый попсовый мотивчик, доносящийся со стороны стойки, вдруг без предупреждения сменился диким грохотом гитар и отчаянно хрипящим, словно бы в агонии, голосом. Пожилая парочка за соседним столом вздрогнула.
Сначала слов невозможно было разобрать сквозь ревущие басы, но потом Райнхолд почувствовал в них что-то неуловимо-знакомое, как черты лица давно не виденного человека, и через мгновение понял, что именно.
Пели по-немецки.
Забавно было слышать здесь, в Америке, немецкую песню. Она пробуждала в сознании что-то незнакомое, покалывающее память тонкими раскаленными прутиками неожиданных и ярких образов. В детстве, еще в Германии, вся ребятня фантазировала о том, что когда они вырастут, то обязательно соберут каждый
свою музыкальную группу, чтобы кататься по всему миру и выступать в разных концах земли. Вроде как Джим Моррисон или там Курт Кобейн. Правда, у них музыка все же была помелодичнее, чем у
И пели Кобейн с Моррисоном все-таки не по-немецки. Раен помимо воли напряг слух, пытаясь разобрать текст.
Стая больных оглушенных людей,
Музыки звон
и метанья реклам,
Сквозь отраженья ночных фонарей,
По оголенным стальным проводам, Черный город!
Черный город!
Голос снова утонул в сумасшедшем барабанном ритме, перемежающемся отчаянными клавесинными всхлипами. Райнхолд не помнил, когда и от кого он в последний раз слышал немецкую речь, но это было давно. И сейчас незнакомый голос и слова, которые он произносил, неожиданно показались ему чем-то намного более значительным, чем обычная песенка в стиле «метал». Это была песня чужака о городе, в котором ему пришлось остаться навсегда, песня о потерянности, о ненависти и о ярости – песня, спетая на
