Все было так же, как и раньше. Как будто ничего и не происходило, как будто эти полтора года были просто страшным сном, леденящим глянцем на поверхности фотографии, а теперь он проснулся, и фотография сейчас оживет, и подробности сна растают в серной кислоте реальности.
Но тело помнило совсем другую правду. И тело не умело лгать.
Забавное наследство от мамы, мелькнула мысль. Двуспальная кровать. И зачем ему такая теперь? Можно подумать, ему будет с кем ее делить... особенно... после всего.
Райнхолда передернуло. Он встряхнул головой, отгоняя снова залепивший глаза розоватый туман. Нельзя, нельзя. Снова нельзя. Нельзя думать об этом, иначе легче сойти с ума. Он и так, кажется, уже на пути. Райнхолду во всех
подробностях вспомнилась сегодняшняя сцена в кафе. Нет, нет, нет. Это все будвайзер, сказал он себе. Он слишком давно не пил, да еще ничего не ел с утра
– вот и развезло с непривычки, так бывает...
Раен понимал, что все далеко не так просто. Ему не хотелось об этом думать. Лучше считать, что во всем виноват будвайзер на голодный желудок. А может, и вообще все дело в том, что он последние два дня почти ничего не мог есть.
Нет, давние фотографии никак не желали оживать.
Райнхолд заставил себя подняться и пойти на кухню – как заставлял себя всегда, когда не видел другого выхода. Потом заставил себя наполнить водой маленький немытый чайник и поставить его на плиту, чтобы сделать хоть что-нибудь – как заставлял себя всегда, когда больше всего на свете хотелось лечь и умереть.
Холодильник, конечно же, пустовал, и предохранители в нем перегорели. Когда Райнхолд открыл дверцу, на него пахнуло лишь застарелой прелой духотой.
Идти и покупать себе что-то на оставшиеся тридцать баксов просто не оставалось сил. Да и аппетита не было никакого. Раен вытащил из кухонного шкафчика банку дешевого растворимого кофе, и за ней мерцающей застывшей слизью потянулась тоненькая, блеснувшая на свету ниточка давнишней паутины.
Поднося к губам чашку с дымящейся черной жидкостью, Раен подумал, что никогда особенно не любил кофе – еще с детства, с тех пор, когда мать, провожая его в школу, неизменно каждое утро заставляла Райнхолда пить эту горькую гадость, утверждая, что она якобы полезна. И, словно бы отозвавшись на эту мысль, кончики пальцев, не выдержав прикосновения к горячему стеклу, дрогнули. Чашка полетела на пол. Райнхолд, словно в замедленном кадре, наблюдал за тем, как она опрокидывается, на лету стукнувшись донышком о край стола, как длинным коричневым языком выплескивается в воздух подкрашенная цикорием вода цвета только что вытянутой из кассеты кинопленки, и как она веселыми бликами отражает падающий из окна свет. Потом раздался оглушительно громкий звон разбитого стекла, и Раен весь сжался от этого звука.
На бледно-голубых застиранных джинсах ниже колен расплывалось темное пятно.
Сегодня утром в тюремной кладовке, больше всего похожей на вокзальную камеру хранения с длинными рядами высоких металлических полок, охранник Крис выдал ему эти джинсы вместе с прочей одеждой, деньгами и ключами от квартиры, в запечатанном полиэтиленовом пакете. И велел расписаться под описью. И еще под какими-то бумагами.
А недалеко оттуда живые люди сидели или уже вставали с других металлических полок, чтобы вечером снова забраться на них, как забытые вещи в чудовищной камере хранения. Ожидающие, что их когда-нибудь заберут наконец хозяева.
Там, на джинсах Раена, на левой штанине сверху остался длинный маслянистый развод – это когда Джеки принес стволы в тот вечер перед ограблением, Раен держал их на коленях, а они, оказывается, все были смазаны этой дрянью.
