выключателем. Под утро эти невидимки, казалось, подкрадывались на цыпочках к изголовью кровати и еле слышно шептали на ухо: смерть, смерть, смерть...
Но Райнхолд снова и снова выбирал жизнь.
Жизнь заставила его пойти в агентство по трудоустройству, и через некоторое время ему предложили работу, похожую на сотни других таких же работ по всему городу. Место на одной из многочисленных Нью-Йоркских строек, в часе езды от дома – к счастью, локальный экспресс обычно шел на юг по прямой ветке. Теперь каждый день Раен поднимался в шестом часу утра, трясся в душном, пропитанном запахами пота и резины вагоне подземки, а возвращался домой только под вечер, иногда в семь, а иногда в восемь часов. У каждодневной физической усталости, которая валила его с ног к ночи, заполняя тело от макушки до пят, словно теплая вода, был один несомненный плюс: она отбирала у Раена все его воспоминания.
[под черной обложкой]
«Я не умею писать о прошлом. Сейчас вот сел, попробовал перечитать все написанное, и понял, что не умею. Все какое-то настолько лживое. Ненастоящее до тошноты. Вроде как и не моя жизнь, а сценарий такого третьесортного кино про гангстеров. Ну его нахрен.
Буду писать о том, что есть в настоящем. И по-английски. Хватит уже выпендриваться. Все равно мне теперь не от кого прятать эту тетрадку. Вообще- то она только что чудом осталась у меня. Еще немного, и я так и оставил бы ее под подушкой на койке. Ну мне ведь дали всего несколько минут, чтобы забрать из камеры всякие необходимые вещи... да, в общем, черт с ним.
...я все еще не могу поверить, что я дома.
Это так странно. Оказывается, мне здесь не нужен будильник. Каждое утро, неважно, будний это день или уикенд, я открываю глаза ровно в шесть. Когда слышу звуки мусоровозочной машины под окном.
И каждое утро повторяется один и тот же полуреальный кошмар. Я открываю глаза – и не просыпаюсь. Мне только кажется, что я проснулся. Кажется, что меня будит эта чертова сирена. И я лежу на своей койке, и сейчас надо вставать и идти строиться. Но глаз почему-то не открыть. И не пошевелиться. И от этого так жутко, все поджилки трясутся. Потому что кругом темно, а я от темноты вроде как начинаю задыхаться. Вот так, прямо во сне.
Неделю назад я был почти уверен, что поехал умом. По-настоящему. Я ведь потом уже понимаю, что сплю, но все равно не могу проснуться. Иногда проснуться получается, если со всей силы сжать в руках одеяло. И повторять про себя, что это уже не такое тощее колючее покрывало, которое было у меня в камере. И матрас подо мной мягкий. И вообще вокруг – моя комната, а я – дома...
А голова потом целый день как цементом облеплена после этих снов.
А вечером – наоборот. Только мысли чуть поплыли, тут же будит лязг решетки. Раньше я специально закрывал на ночь окно. Думал, что это что-то такое во дворе меня будит. Но это не так. Весь этот бред – у меня в мозгах. И от него поэтому никуда не деться. Вроде как если бы меня там, в колледже, каждый день пичкали кислотой. Или чем таким похуже.
Раньше подобное еще днем случалось. Потом вроде бы кончилось. После того, как я пошел на эту стройку на Двадцать Третьей улице. Вообще я это давно заметил. Когда попадаешь в такую общую упряжку, жизнь упрощается. Делаешь что-то такое вместе со всеми, день расписан по минутам. И времени на всякий бред просто не остается никакого.
Только вот постоянно кажется, что все это не продлится долго. От таких мыслей не отделаться никак. Залог, а что такое залог? Почему?
Не могу, черт. Не могу. Сколько раз пытался об этом задуматься, разложить по полочкам. И тут же внутри начинается звон и жуткий разброд. Лезет в голову такое, что проще сразу засунуть голову в петлю. И сердце начинает колоть. А ведь я раньше никогда в жизни таким не страдал. Сейчас, когда я это пишу, его тоже колет. Но все равно становится немного легче. Когда пишешь, всегда так. Вроде как просто доверяешь все тяжелое какому-то постороннему человеку. А с себя снимаешь.
Надо просто подумать про другое. Про утренний выпуск новостей на «Нью Йорк Уан». Или про то, что я буду есть вечером. Или про то, сколько денег осталось до следующей зарплаты. И как их лучше потратить.
Но это все ведь не выход. Дни идут, а лучше не становится. Я совсем не знаю, что с этим можно сделать. Не знаю. Господи, если бы кто-нибудь только знал, как же мне страшно, а я это только что сюда и могу написать.
Мне так страшно...»
Стоял поздний вечер пятницы. Тусклый и душноватый июльский вечер, типичный для Нью-Йорка в середине лета. Нынешняя неделя получилась неполной из-за Дня Независимости, и эта пятница, будний день, затесавшийся между выходными, словно пузырек воздуха в капельнице, казалась Райнхолду какой-то неполноценной и лишенной своего обычного смысла.
