Он вышел из подземки на несколько остановок раньше обычного и теперь шел домой пешком. Невеликое удовольствие – шляться пешком по вечернему Гарлему, однако Раену было все равно. От подземки его тошнило еще больше. Райнхолд шел мимо красных кирпичных строений с окнами, забранными частой решеткой, как в тюремной камере. Шел мимо болезненных ссохшихся деревьев, мучеников давно потерявшей свое плодородие земли, шел мимо домов с
выставленными словно бы напоказ ржавыми пожарными лестницами, мимо грязных разрисованных жалюзи закрытых магазинов.
Пройдя чуть дальше, с этой улицы можно было увидеть небоскребы. Особенно хорошо был виден подсвеченный золотистым и зеленым Эмпайр-стейт-билдинг – яркий и веселый, как рождественская елка, и невозможно было поверить, что здание это строилось в те топкие болотно-черные времена, которые у американцев назывались Великой Депрессией. Но то был далекий, находящийся всего в нескольких милях отсюда и тем не менее почти недоступный мир, мир Богатого Города, где крутились большие деньги, а цветные витрины привлекали к себе всех, у кого есть средства, где праздничными шутихами радовали глаз пестрые шмотки в пасти супермаркета Блумингдейла. Самой большой мечтой матери Райнхолда, помнится, было подзаработать денег и закупиться там мебелью. Сейчас при воспоминании о том страстном мамином желании – закупиться мебелью в Блумингдейле, чтобы заставить ею тесный однокомнатный клоповник в Гарлеме, Раену делалось смешно и грустно одновременно. Однако в детстве он принимал на веру все, что говорила мама, не подвергая сомнению, а для нее, наверное, в самом названии «Блумингдейл» крылось нечто сакральное.
А тонкая кишка Бродвея, пронизывающая Мидтаун и Даунтаун под пустым метеоритным небом, вела на север, все дальше и дальше от той пестрой сказки наяву, которую Райнхолд с детства привык считать недосягаемой маминой мечтой. Здесь же в основном копошилась беднота. Здесь жили нищие эмигранты, обездоленные ниггеры, некоторые из которых торговали дешевками на крытых драной клеенкой сборных прилавках, а то и прямо на грязном потрескавшемся асфальте. Здесь находились притоны, регулярно подвергавшиеся полицейским облавам за распостранение наркоты.
Это была жизнь, с детства знакомая Райнхолду и с детства ненавидимая им. Погасшие неоновые вывески с оторванными буквами, повисшими на проводах, газоны с давным-давно вытоптанной травой, замусоренные кварталы, где Раеном в детстве была досконально изучена каждая лестница. Здесь никто не скрывал своих настоящих лиц, но никто никогда и не держался открыто. Это был уличный закон, нарушишь его – и погибнешь, затоптанный чужим равнодушием, и вся жизнь покатится под откос.
Будильник, наскоро состряпанный завтрак, рыженькая недельная «метрокард» за двадцать баксов, Сити Колл, Сто Двадцать Пятая, зевота и слипающиеся глаза, по-утреннему угрюмая серая толпа, студенисто покачивающаяся в железных коробках вагонов, Колумбийский, Сто Десятая, Сто Третья... Хлопанье дверей, отчаянные попытки не уснуть, навсегда, с детства заученная последовательность: Ликольн Центр, Колумбус Серкл, грохот колес, давка, море народа, пересаживающегося с Пятьдесят Девятой улицы, и дальше, дальше, дальше...Потом – пот, бетонные блоки, подъемные краны, грязно-желтое солнце, бесконечная удушливая жара, получасовой перерыв на обед, снова духота и раскаленный песок, и – обратный отсчет: серый бетон платформы, грязно-синяя пластиковая обивка сидений, Двадцать Восьмая, Пенн Стейшн, невидящий взгляд, остановившийся на аляповатом пятне очередной рекламы на стенке вагона, Таймс Сквер, давка, Пятидесятая, Колумбус Серкл... вечер, душ, скудный, наспех подогретый ужин, включенный телевизор, постель.
Дни летели за днями, недели за неделями. Прошел уже почти месяц с момента освобождения, но Райнхолд все еще жил будто бы в остановленном времени. Работа забивала голову словно мягкой ватой – когда он таскал пеноблоки, или замешивал цементный раствор, или возил песок в замызганных тележках, – но время от времени память все равно резалась, словно попавшая в карман бритва. Райнхолд не знал, сколько времени это еще продлится. Он страшно устал сопротивляться себе и теперь просто ждал – упорно и безнадежно.
Раен всюду ощущал себя чужаком. Он почти ни с кем не разговаривал в течение дня. На стройке большинство рабочих даже по-английски объяснялось с пятого на десятое, и Раена все время преследовало мерзостное настойчивое чувство дежа- вю, опустошающее сознание – словно бы ему снова двенадцать, и нужно учиться жить в большом и страшном мире, где никто тебя не слышит и даже не понимает твоего языка. Может быть, нужно было пересилить себя и выбраться в Гринвуд, положить цветов на могилу матери. Или снять телефонную трубку, позвонить родителям Джеки... только что он им сможет сказать?...
