Новая многозначительная пауза подсказывает: наступает время для торговли. Конечно, адмирал Альянса обладает достаточными полномочиями, чтобы совершить сделку с пользой для Омеги. Но у старого служаки Андерсона слова в горле застрянут, если он попытается предложить ресурсы Альянса Арии по своим личным мотивам. Язык в узел завяжется. Палец отвалится при попытке поставить подпись.
— Вообще-то это в интересах самой Шепард, — еще пытается увильнуть он. — Ее разыскивает Совет Цитадели, и…
Ария наклоняется, и ее лицо оказывается так близко, что заслоняет весь экран. Она ухмыляется. Вообще-то челюсти азари схожи с человеческими, но Андерсон готов поклясться, что у Арии зубы растут как минимум в три ряда, и все острые, как у акулы.
— Значит, Совет, блядь?! Совет Цитадели разыскивает Шепард?! Да пусть они там хоть усрутся, но Шепард не получат! Я им последнего ворка не отдам, не то что Шепард. Самого последнего бухого сторчавшегося ворка! Так и передай этим говнюкам. Пока-пока, перезвони мне еще лет через двадцать!
Экран гаснет. Андерсон вздыхает, стаскивает фуражку и вытирает ей потное лицо.
Шепард спрыгивает на пол из развороченного вентиляционного короба и морщится от нестерпимого сияния. Во-первых, по-прежнему горит холодным огнем странный предмет, похожий на сплющенную консервную банку. Шепард поднимает его и машинально сует в сумку на поясе. Белые и голубые искры гаснут, и обстановка перестает напоминать дискотеку в медотсеке.
Во-вторых, на полу у стола сидит Заид Массани. Он по уши перепачкан кровью и мозгами — к счастью, и то, и другое чужое. По его грязному лицу разливается такое немыслимое счастье, такое нестерпимое блаженство, что Заида можно поставить в угол вместо торшера — сияет он ничуть не хуже уцелевших светильников. Причем Заид, возможно, не будет протестовать. Он не похож сейчас на человека, способного протестовать против чего-либо, и если его отправить высаживать яблони на Марсе, он только спросит, не посадить ли заодно и картошки.
Шепард щелкает у него перед лицом пальцами.
— Заид! Заид! Пора валить! Массани, мать твою, прием, вызывает капитан!
— Капитан? — отзывается Заид мечтательным голосом. — Идите в жопу, капитан, у меня праздник…
Шепард закатывает глаза и берет со стола чудом уцелевшую бутылку вина.
— Нихрена себе! Это же азарийское! Заид, эти суки на переговорах бухают азарийское! Мне его только раз в жизни и наливали… Призрак проставился. Он, конечно, мудак, но не жлоб. Жахнуть, что ли, винишка ради праздника…
Но никто не отменял закон подлости — единственный, кроме законов физики, который невозможно отменить. И, в отличие от физических, его невозможно еще и объяснить. Хотя коммандер Шепард уже давно может считаться экспертом в области всевозможного невезения и неудачных совпадений.
Как только она подносит горлышко бутылки к губам, дверь распахивается, и внутрь врываются «Синие светила».
Торн открывает глаза — сначала правые, потом левые — и встает.
Ну, как встает. Поднимается на четвереньки, медленно и осторожно подтягивая руки и ноги. Несколько секунд смотрит в землю, потом поднимает голову. Глазам его открывается много раз виденная картина: тут и там разбросаны тела со всевозможными повреждениями. Некоторые еще слабо шевелятся, остальные лежат неподвижно. Кое-где поднимаются струйки дыма — у кого-то нашлись в запасе зажигательные патроны. Все как обычно. И даже то, что большинство трупов принадлежит батарианцам, Торна не смущает. Обитатели Кхар’шана иногда бывают в высшей степени толерантны и убивают своих точно так же, как и чужих. Вот только раньше Торн наблюдал это зрелище с несколько иного ракурса.
Он кряхтит, ухает и кое-как поднимается на ноги. Кренится вправо, пытается выпрямиться и тут же сгибается влево. При каждом движении из него льется кровь и что-то неприятно посвистывает в груди.
Торн колет себе панацелин. Вопреки распространенному мнению и названию это не панацея. Зато стихает боль, и ноги перестают дрожать, как щупальца ханаров.
Разумнее всего сейчас забраться в челнок, включить автопилот и дать деру. Латать раны, материться, набивать татуировку «не забуду, не прощу», строить планы мести. Если Граак мертв — а Торн подозревает, что к этому все пришло, и не ошибается — то по иерархии внутри группировки Торн наследует дело и теперь главный. Граак, окажись он в такой ситуации, без колебаний бросил бы все и сбежал. Да любой разумный батарианец сбежал бы.
Торн смотрит по сторонам. Ему трудно ворочать головой, поэтому он поворачивается всем телом и топчется на месте. Взгляд его цепляется то за один, то за другой зеленый доспех среди буро-желтой травы. Вообще-то Торн ни с кем не был особенно дружен в отряде. Его боялись, слушались, но не любили. Кличку «хуй во лбу» от большой любви не дают. Теперь некому больше так его называть, так что есть шанс, что кличка канет в прошлое вместе с бойцами Граака.
Торн берется за бок и ковыляет в сторону входа в здание.
Мудрецы говорят, что нужно искать красоту в каждом дне и во всем, что тебя окружает.
Давайте посмотрим, как красиво летит бутылка.
