Адмирал Андерсон сидит в квартире Шепард. Ждать новостей от аналитиков, если они еще будут, эти новости, можно и здесь. А если блудная коммандер все же объявится, то скорее вернется домой, чем куда-то еще. Андерсон расчистил небольшой пятачок среди творящегося кругом хаоса, поставил туда табуретку, сел и уныло думал, не придется ли подавать в отставку из-за всей этой истории, когда позвонил Удина.
Сначала Андерсону хочется признаться: да, все верно. Такая-сякая, сбежала из дому. Точнее, из-под домашнего ареста. Признаться, а потом написать заявление об отставке, махнуть в Лондон, засесть там в пабе и не разбираться больше с Советом, Шепард, Жнецами, гетами, флотилиями, учениями и разбирательствами о недостаче на складах. Пусть Удина разбирается.
Андерсон смотрит на свои руки. Руки дрожат.
— Удина, — говорит он, и посол прерывается на полуслове. — Я когда-нибудь лез в ваши гребаные закулисные интриги?
— Я не занимаюсь интригами, адмирал, это политические…
— Я мешал вам строить вашу высокую дипломатию?
— Вообще-то однажды вы дали мне в ухо, чтобы помочь вашей любимице Шепард сбежать с Цитадели!
— Удина, я вам второе ухо откручу, если вы еще раз, еще один только раз без спроса сунете нос в дела флота и спецоперации! Откручу и сожрать заставлю!
— Адмирал, я требую…
— В зале Совета требуйте, это ваша прямая обязанность! Селедка сухопутная! Выхухоль дипломатическая! Что вы тут раздуваетесь, как газовый пузырь, успокойте Тевос, а то пользы от вас, как ханару с башмака! До завтра, значит, надо появиться? Вот завтра и позвоните, а пока кругом марш!
Удина багровеет и дергает перекошенный воротник так, что он внезапно выравнивается.
— Это каким же таким образом…
— Таким вот замечательным, блядь, образом! — рявкает Андерсон и отключает связь.
Он почти наяву чувствует запах горящих за спиной мостов. Если он не предъявит Совету коммандера в праздничной упаковке и перевязанной бантиком, можно ехать в Лондон сразу. И даже заявление об отставке не писать, и так… отставят. Или вот застрелиться — тоже вариант неплохой. Удина будет счастлив. Но при этом Андерсон чувствует странную легкость, которая щекочет его тело изнутри, как пузырьки в газировке. Эта легкость объясняется невозможностью что-то еще изменить. Ну, и немного воспоминаниями о лице Удины где-то в промежутке между «селедкой сухопутной» и «кругом марш».
Андерсон проверяет, нет ли сообщений от аналитиков. Их нет.
В который раз все зависит от Шепард.
Где-то внизу нестройно поют «You never can tell» на два голоса. Смутно знакомых голоса. Потом раздается грохот, и кто-то восклицает: «Бля, я же говорила, что тут не хватит места для твиста!»
В Ванкувере пять часов вечера. До часа икс шесть часов пятьдесят девять минут.
— Кто так строит, вот же блядство, кто так строит, — бормочет Торн, пробираясь по коридору, который ничем не отличается от предыдущего. И того, который был до него.
Если, конечно, это не один коридор, замкнутый в кольцо.
Камень под ногами Торна вздрагивает.
Патрокл — очень красивый спутник. Если смотреть сверху, радуют глаз его красные и синие горы с гребенчатыми верхушками, заросшие золотистыми травами поля, по которым змеятся изумрудные реки, и темные озера, похожие на лужи смолы.
Красив он даже сейчас, когда разверзается земля и из пролома вырывается голубое зарево биотического взрыва. Среди поднятых в воздух камней, кусков бетона и арматуры виднеется нечто вроде тощей желто-черной осы. Это летит Заид Массани. Его рот широко открыт, но какие звуки вырываются оттуда — загадка, потому что в окружающем грохоте невозможно ничего расслышать. Следом за Заидом несется сорвавшаяся с его плеча снайперская винтовка. Сначала они шли наравне, но потом расстались — и уже навсегда.
Да. Это великолепное зрелище. Если следить за ним издали. А не вблизи, как двое ворка, которые упали на землю, обнявшись, и их маленькие тела бьет крупная дрожь. Не как Торн, который отчаянно матерится и закрывает голову руками. И не как коммандер Шепард, которую взрыв отшвырнул в противоположную от Заида сторону и вдавил в пол. Шепард лежит на спине и видит, как вопреки законам гравитации взмывают вверх камни.
Потом они замедляют ход. А потом с ускорением несутся обратно. Законы гравитации берут свое. Бежать, да еще со сломанной ногой, некуда.
— Пиздец, приплыли, — говорит Шепард, опускает забрало шлема и зажмуривается, поэтому не видит, как ее броню окутывает слабое сияние.
Романтик сказал бы, что это свет любви Джихи нар Райдис. Но вообще-то это сработала система защиты.
Когда грохот стихает, ворка не сразу решаются поднять головы и сесть, поскуливая. Их чуткие уши болят, их тела покрыты ушибами от камней, которыми их осыпало, — от гальки до увесистых булыжников. Однако ворка живы. А через секунду они забывают обо всех своих бедах и горестях, потому что видят ЕЕ.
