Теперь Дарис нес ее, зажмурившуюся, и следовал за отцом, а Келлфер шел вперед, не оборачиваясь. Никогда еще ему так не хотелось сломать Дарису челюсть, оглушить и даже бросить в пар-оольском подземелье, как сейчас. Шаги мерили время.
Идиот. Расчетливая, и при этом глупая сволочь — вот кем был его сын. Если бы Келлфера не оказалось рядом — а Дарис не мог предполагать, что Келлфер поблизости и следит за каждым движением Илианы — оба были бы мертвы. Любовь Дариса, собственническая и пожирающая, не оказалась достаточно сильной, чтобы спасти любимую девушку самым простым способом. Этого не ожидали ни Келлфер, ни Илиана.
«Похоже, я сильно поторопился с оценкой, — корил себя Келлфер, стараясь не замечать у себя за спиной тяжелого дыхания девушки и тихого вкрадчивого голоса что-то певшего ей Дариса. — Окажись парень просто расчетливым, я мог бы радоваться, что мать не выбила из его головы остатков ума. Но он глуп и мелочен, и чрезмерно жаден до власти, которую получил».
Если бы не помощь в пересечении периметра, Дарис бы уже спал. Как воплощенная издевка судьбы, он следовал за отцом тяжелыми, уверенными шагами, будто позабыв недавний эпизод, а Илиана чуть постанывала в его руках — неужели нога ныла, вопреки глушащему боль заговору? Ее прерывающееся дыхание рвало воздух и отзывалось внутри беспомощной болью.
Если бы не нужно было спешить.
Если бы Дарис не был так нужен в сознании.
Едва слышным шепотом Келлфер свил еще одну теплую воздушную нить, тут же обвившую холодные руки Илианы. Он даже почувствовал, как она благодарно сжала этот поток в ответ, и как прижала его к груди, будто борясь с отчаянием.
.
Они были уже у самого выхода. В глубине, в катакомбах, держалась ровная невысокая температура. Здесь же было не просто тепло, но уже жарко, тяжелый воздух Пар-оола проникал под землю и уже окутывал беглецов запахом пальм. Коридор стал совсем широким: этот его отрезок использовался часто. Заострив заговором свой слух, Келлфер напряженно прислушивался, но бродяг у выхода не было, как он и планировал. А вот Зэмба лицо-в-пыли, безумная нищенка, ждала их, соблюдая уговор. Келлфер слышал, как в нетерпении она перебирает босыми ногами, и как трясет руками, успокаиваясь, и как бормочет, отвечая одной ей слышимым собеседникам.
— Отпусти меня, я прекрасно могу идти! — вдруг зазвенел сзади голос Илианы, и Келлфер обернулся. — Я в полном порядке. Нога уже не болит совсем.
— Не нравится, что я несу тебя? — оскалился Дарис. — Боюсь тебя отпустить. Вдруг снова упадешь.
— Тогда, может, мне тебя понести? — зло бросила ему в лицо Илиана. Келлфер восхитился бы ее храбростью раньше, но теперь, когда узнал девушку лучше, забеспокоился: Илиана, вопреки своему самоконтролю начавшая бросаться на Дариса, была в отчаянии, иначе не говорила бы так. Причины этого отчаяния, как и раскрасневшегося лица и сбившегося дыхания, Келлфер не понимал. Да, помощь Дариса Илиане не приятна, его близость может быть и мерзка, однако не слишком ли сильной была реакция? Келлфер услышал бы, если бы сын попытался поцеловать девушку или погладить ее, но Дарис просто мерно шагал, вообще не сдвигая руки.
На слова Илианы Дарис не обиделся и ответил вальяжно, как мог бы говорить кот, обращаясь к придушенной его лапой мыши:
— А поднимешь?
Что-то было не так. Не желая верить собственной догадке, Келлфер вдруг понял, что именно, и все мигом встало на свои места.
— Дарис, что именно ты ей приказал?
— Когда? — Он моргнул, все еще не сводя глаз с Илианы. — Вообще, это не твое дело.
— Почему ей плохо? — Келлфер и сам не узнал свой голос.
— Отец, ей не плохо, — усмехнулся Дарис. — Я бы даже сказал, наоборот.
— Илиана, о чем он говорит? — на миг забыв об осторожности, обратился к девушке Келлфер, все еще не признавая очевидное.
Илиана не ответила. На Келлфера волнами накатывал перемешанный с бешенством ужас. И вина, тяжелая как весь Пар-оол, разом придавила к земле: неужели он не заметил?! Как он мог оказаться настолько слепым?! Ее дрожь, когда Дарис прикасался к ней, ее отчаянные, умоляющие глаза на раскрасневшемся от возмущения, как он думал, лице. Как она уходила от разговоров об общении с Дарисом, как напряженно молчала, когда он спрашивал, как пресекала его попытки узнать, что происходит.
Что же бедная девушка должна была переживать, если чудовищное предположение истинно?
Дарис сделал это сразу, как она дала клятву? Неужели все это время Илиана разрывалась от невозможности отказать ему — но совсем по иной причине?
Но это было дико даже для его сына! Приказать один раз не сопротивляться — мерзко, но понятно. Но это…
