— Чтобы у нее не случилась истерика, и она не убежала еще до того, как я наложу иллюзию. Хочешь носиться за ней по всей Караанде?
— Ладно, ты прав, она может, — примирительно поднял руки Дарис. — Тогда как договаривались?
«Любимая, он больше тебя не тронет».
Я сидела на широком топчане и с удовольствием болтала ногами. Босые ступни скользили по дощатому полу из железного дерева, остававшемуся прохладным даже в эту невыносимую жару. Я поджимала и расслабляла пальцы ног. Каждое движение, каждый вздох, дуновения ветра вокруг меня, запахи фруктов и сандала, даже жар пробивавшегося сквозь резное окно солнечного света — все было наполнено удовольствием. Я чувствовала себя свободной, и весь мир, казалось, улыбался мне. В пении птиц за окном, в треске уставших от духоты цикад, в шуме разговоров, в мелодичном перезвоне легких металлических колокольчиков, подвешенных у оконной розетки — во всем звучала жизнь, которой мне так недоставало последнее время.
Закованная в храме, не имевшая права сказать и слова, потом — помещенная черным кольцом в пучины темного отчаяния, после закопавшаяся в холодные и безлюдные земляные коридоры, я и забыла, каково это, когда вокруг все дышит, спешит, смеется.
Я с удивлением заключила, что стала сильнее: раньше чтобы услышать мысли людей, мне нужно было находиться с ними совсем рядом и смотреть им в глаза, но сейчас… Когда я отпускала свой дар, далекие образы не понятных мне переживаний текли в мой разум прохладным ручейком. Я не приглядывалась и не прислушивалась — это было не нужно, я все равно мало понимала — и просто наслаждалась жизнью и своей возросшей силой. Неужели один урок сделал это со мной? Что же будет, когда я начну обучаться в Приюте?
Я довольно зажмурилась: или дело в моем наставнике, идеальном наставнике, всего за один вечер так изменившем меня.
Мои руки еще горели поцелуями Келлфера: исступленными, нежными, виноватыми. Он просил у меня прощения за то, что не понял ужаса моего положения раньше, и спрашивал, почему я ему не рассказала о происходившем. Все, что я могла бы ответить моему любимому, касалось наших с Дарисом взаимоотношений, так что клятва затыкала мне рот. Келлферу не за что было извиняться, и я не верила, что все это происходит со мной. Он объяснял, что если бы знал, что приказал мне Дарис, то не позволил бы мне даже пытаться вернуть клятву, не подвергал бы меня этому издевательству и ненужному риску. Я тогда возразила, что риск был оправдан, но Келлфер покачал головой, как бы говоря, что это того не стоило.
«Илиана, теперь только ты и я. Не бойся».
Даже облачившись в новый, такой чуждый его привычному, облик, Келлфер оставался собой. Сквозь гладкую эбонитовую кожу и темные как горький шоколад крупные глаза проглядывали милые мне черты. Он был Отино, рожденный вечером воин, а я — его дочь Ния, но также он был Келлфером, могущественным шепчущим, а я — Свет, как же сладко было так думать! — знатоком разума Илианой, его возлюбленной. Отино улыбался темными губами, обнажая крупные жемчужные зубы, но счастливый прищур безусловно принадлежал Келлферу. Я сказала ему, что узнала бы его под любой иллюзией, а он ответил, что я прекрасна любой, потому что свечусь изнутри, а темная кожа смотрится на мне как вуаль.
Я светилась потому, что он зажег меня. Потому, что позволил мне гореть, оградил от ледяного тушащего ветра, и пылал вместе со мной.
Мой Келлфер.
.
Я встала и, стараясь ступать неслышно, подошла к занавешенному лиловым льном окну. Окна здесь были непривычными, очень красивыми, они состояли из двух частей. Верхней — круглой резной розетки в виде цветка, пустые проемы между лепестками которого были затянуты полупрозрачной тканью, такой тонкой, что солнечный свет, проходя сквозь, почти не встречал преграды, и нижней — широкого проема, сверху заканчивавшегося обращенной острыми концами вверх лунницей. Ткань на розетке, похоже, не давала насекомым залетать внутрь комнаты, а широкая штора нижней части была пропитана пахучим соком каких-то неизвестных мне трав — скорее всего, с той же целью: ни одна из мух, ищущих тени, и не пыталась оказаться внутри. Я погладила мягкий занавес своей золотистой ладонью, звеня массивными медными браслетами на запястье. Руки мои были очень изящными, с блестящими овальными ногтями, узкой кистью и тонкими длинными пальцами. Я вся была гибкой, как ива, и словно пышущей янтарем. Когда я увидела себя в зеркале, меня поразило, какими привлекательными могут быть пар-оольские женщины. Даже уколола тогда ревность: где Келлфер увидел красавицу, внешность которой предложил мне одолжить? — Мой любимый сказал мне, что изменил не так уж много, и прибавил, что так я выглядела бы, если бы родилась в Пар-ооле.
