— Подожди, еще не сказал! — невежливо перебил Келлфера Келлтор. — У них же там есть временные окна, когда можно воспользоваться портальными проемами. Мама говорит, для безопасности. Одно сегодня до полуночи, а следующее — через неделю. Через неделю ее уже казнят, так что нужно…
— Ты хочешь идти сегодня?! — Келлфер встал и подошел к сыну вплотную. Ему хотелось дать этому взрослому мальчишке подзатыльник, да такой, чтобы в ушах звенело. Как можно было не спланировать такое дело, а заявиться за пол дня до истечения времени?!
— В ближайшие пару часов. Там же другое время, и их полночь наступает раньше нашей. — Келлтор встал и оказался с отцом лицом к лицу. Он был немного ниже, но смотрел будто бы сверху вниз. — Если ты откажешь мне, ты обречешь мою любимую на смерть, и я никогда не прощу тебе этого. Я отрекусь от твоего имени, и больше никогда не вспомню тебя. И я сделаю все, чтобы ты пожалел о своей трусости.
Келлфер взвесил все за и против. Ему хотелось верить, что решение было исключительно рациональным, но в глубине души он знал: он решил помочь Келлтору потому, что тот был его единственным, пусть и таким не похожим на него, сыном. И еще потому, что понимал: это поможет восстановить почти разорванную стараниями Дариды связь. Сын будет благодарен, сын будет заинтересован, сын, может быть, даже отвернется от матери и — вдруг? — повзрослеет, женившись.
И в конце концов, директор Келлфер был одним из сильнейших шепчущих Империи. Быстро, в течение пары часов, сходить в Пар-оол и вернуться не казалось слишком сложным.
— Хорошо.
Два последних дня меня почти не будили, сохраняя мой покой. Как будто я могла спать! Осознание собственной ничтожности и греховности, ужас содеянного грызли мою и так обреченную вечно замерзать в ледяном пекле душу. Когда я думала о том, скольким навредила, как запятнала себя, мне становилось тяжело дышать от рыданий. Тогда служители храма смотрели на меня со снисхождением, которого я не заслуживала.
Я вспоминала, как пятнадцать лет назад впервые обнимала только что ставших сиротами детей, как пела им успокоительную песню, и как они, убаюканные мною, засыпали, и морщинки на их маленьких лбах разглаживались. Боль исчезала, повинуясь мне, и во сне дети улыбались. Я держала близнецов на руках и была горда собой, а когда мой отец подошел ко мне, я передала невесомые тела ему — и сказала, что это я прогнала страдание. Что я умею прогонять боль, и значит, больше никто не должен страдать.
Ему стоило меня задушить в тот день! Тогда я бы не испачкала стольких невинных!
Десятки людей обращались ко мне за помощью за последние пару лет. Больные. Безумные. Потерявшие близких. Страдавшие от хворей, хоронившие супругов, лишившиеся смысла жизни, и особенно — по печальной традиции покинувшие в море детей. Я говорила с ними, успокаивала их разум, и они могли жить дальше. Они приносили мне рыбу и молоко, ткани и даже нехитрые украшения. Я не отвергала их благодарности, чтобы не обесценить ее, но себе брала лишь самое необходимое, а остальное отдавала приютам и нашему лекарю. Я считала, что поступаю благородно, что я — хороший человек, нашедший свое призвание.
Десятки загубленных душ! Я вспоминала их глаза. Раньше казавшиеся мне светящимися от радости долгожданного облегчения, эти глаза теперь сочились тьмой.
.
Кольцо на клетке все сжималось и разжималось. Биение его определяло и биение моего сердца, и пульс, болью колотивший виски, и даже дуновения воздуха, которые я ощущала кожей. Все было подчинено этому артефакту. Я с трудом находила силы напоминать себе, что намерения мои были чистыми, хоть и привели к ужасающим последствиям. Я пыталась схватиться за ту часть себя, что еще была подчинена мне, за тот кусочек Илианы, до которого не могло добраться проклятое и благословенное черное кольцо. Эту, смирившуюся, желавшую смерти, я продолжала про себя называть Идж. Идж брала верх почти постоянно, она хотела умереть, хотела быть наказанной, разорванной заживо.
Меня больше не охраняли. Подходило время моей казни, и служители храма знали, что я почти готова. Они могли бы оставить дверь клетки открытой и сказать мне, чтобы я оставалась внутри — и Идж бы оставалась. Илиана засыпала, воля перестала иметь значение. Только покаяние.
.
Дарис вернулся, как и обещал.
Всего за день до моего отхода в покой он возник на пороге храма, как ни в чем не бывало. Была глубокая, глухая ночь. Сначала я подумала, что Дарис лишь мерещится мне: в часы темноты в святилище богов никого не пускали. Обычно через несколько часов после захода солнца верховный служитель кланялся деревянным идолам, омывал их лица маслом, зажигал перед ними пучки благовоний размером с небольшие кусты, и эти костры потом тлели всю ночь, пропитывая все — воздух, дерево, металл и плоть. Отблески углей заостряли блестящие от масла лица божеств, и я боялась смотреть на грубые алтари.
