Перемещаю вес на одну ногу и цыкаю. Вдруг становится легко. Напряжение, скопившееся с момента заселения в отель, сходит.
— Коридор затмений — не знаю, а вот Марта Вавилова скажет, что ей нужна компания в виде одного симпатичного гонщика.
Боже, я сказала это вслух!
Флирт. Я флиртовала с Алексом Эдером и получила на это довольно странную улыбку, и… Приглашение войти.
— Я только что с тренировки. Подождешь? Нужно принять душ.
Скрывается за дверью, не дожидаясь моего согласия.
Остаюсь ждать в комнате Алекса Эдера. Добрая половина женского населения земного шара мне бы сейчас позавидовала. Ладно, я сама себе завидую.
Может, не такая уж я и невезучая, раз умудрилась оказаться здесь?
Пока в душе льется вода, стараюсь не думать, что происходит за дверью ванной комнаты, и взглядом ищу пульт от кондиционера. Окна не открываются, а мне жарко.
На столе телефон Эдера коротко пиликает. И еще раз. Подхожу, переворачиваю экраном к себе. Зачем? Я же не была никогда такой любопытной и никогда не трогала чужие вещи.
Все надписи на немецком. Ожидаемо. Но имя отправителя прочтет любой. Женское имя из шести букв.
И я тут же кладу телефон так, как он и лежал.
Вода в душе литься прекращает.
Увиденное имя причиняет боль. Странную, ноющую боль в области груди. Ей пока нет названия, но сосуществовать с ней неприятно. Как вытащить-то? Я даже не знаю, кому принадлежит это красивое имя.
Тренер, массажист, домработница… Курьер, который доставляет спортивное питание?
Алекс выходит из душа в черных боксерах. По его спине вдоль позвоночника еще стекают капли. Они совсем его не смущают, потому что Эдер натягивает футболку через голову.
Не расчесывается. Трясет головой и — вуаля — вновь красавчик.
— Голодная?
Нет. Меня мутит.
— Немного.
— Пойдем, накормлю. Ты единственная модель, которую я знаю, кто любит поесть.
На выходе из отеля берем два зонтика, когда могли бы уместиться под одним. Об этом молчу.
— Расскажи мне что-нибудь о себе, — просит.
Мы медленно идем на расстоянии чуть меньше метра друг от друга. Шаги не слышны. Алекс в кроссовках, на мне белые эспадрильи.
Присутствует небольшое напряжение.
— Что именно?
— Ну, что посчитаешь нужным. Я же должен понимать, кто ты. Журналисты очень любопытные до чужих жизней. Будет нехорошо, если меня поймают на том, чего я не знаю.
— Есть универсальная фраза, Алекс, — надеюсь, моя глупая попытка пошутить немного растормошит нас. — «Моя личная жизнь на то и личная». Да и ты не обязан отвечать на вопросы относительно… своей девушки.
Конец фразы дался тяжело. В голове до сих пор непросто уложить, что отношения между мужчиной и женщиной могут быть притворством, на камеру.
Я не должна считать все действия Алекса в отношении меня на людях искренними. Это игра, и мы в ней актеры. Но перед глазами имя той девушки, которая написала сообщение Эдеру. В моменте наша игра становится будто бы неправильной. Опасной.
— И тем не менее, Марта, — голос полон строгости.
Алекс Эдер известен своим упорством, даже твердолобостью и упрямством. Такие люди не понимают слова «нет». Как и «не получится», «не выйдет».
— Ну если тебе интересно… — Скашиваю быстрый взгляд на Алекса.
Не хочется ощущать, что он спрашивает это, чтобы только не молчать всю прогулку.
— Я родилась в обычной семье в небольшом городке. Мои родители с рождения твердили об учебе, о важности образования и прочее. Запрещали интересоваться тем, что никак не связано с учебой. Бабушка…
— Та, что сказала про красоту и беду?
Быть открытой сложно. Пока не понимаю, почему рассказываю все Алексу.
Настроение, наверное, такое, погода. И одиночество… Последнее время оно душит. Я никогда не любила быть одной, но мне приходилось.
— Бабушка вообще считала, что девушке нужно получать профессию, где будешь полезна обществу. Типа медсестры. Или учителя. Советовала выйти замуж, родить двоих детей и терпеть все, что преподносит тебе жизнь.
— Звучит ужасно.
Я не рассказываю про пощечины, которые регулярно получала, если приносила оценку ниже «5». И что за общение с мальчиками меня наказывали. Те мне подарки разные дарили: открытки, шоколадки. До дома провожали. Однажды узнал отец, и… Маленький шрам до сих пор можно нащупать за ухом.
В тот вечер я долго плакала в комнате, которую делила с бабушкой, и никто не подходил меня успокоить или хотя бы обнять. А мне хотелось маминых объятий.
Защиты не было. В случае беды бежать некуда. Подруг-то не сыскать, потому что от меня все отвернулись. Причина — они боялись, что уведу их парней. Мне было всего пятнадцать, и я ни с кем даже не целовалась. Из-за папы и маньячного желания оградить дочь от всего, что, по его мнению, неправильно, меня потом обходили стороной.
Я мечтала уехать, когда смотрела на моделей из журналов и представляла себя рядом с ними. Все журналы, кстати, хранила под матрасом. Нельзя было, чтобы кто-то из семьи о них узнал.
