За окном черничные сумерки осенней ночи. Мы так и не уехали из школы.
Водолазка заменила полотенце. Он накинул на меня свою рубашку, сгреб в охапку и усадил в кресло. Посадил на себя. Мой бок прижат к его груди, а голова лежит на плече.
Мы сидим так долго. Пальцами черчу узор линий тату на его груди, чувствую приятную слабость и негу, легкую боль в животе и такое окрыляющее счастье, что тайком смаргиваю слезинки. А ему, кажется, произошедшего мало: ленивые поцелуи, пальцы в моих волосах, поглаживания бедер, шепот ни о чем и обо всем.
Разговаривать с ним интересно. Захватывающе. А еще я и представить не могла, что этот холодный и эгоистичный на первый взгляд мужчина настолько тактильный. Чувствую, что желанна даже после случившегося. Тянусь к его шее, прижимаюсь губами и оставляю крошечный поцелуй, от которого он тут же сжимает мое бедро.
– Мы отсюда точно не уедем, если сделаешь так еще раз.
– Угу… – Игриво щекочу языком ямочку около уха, упираюсь ладонями в его грудь, пересаживаюсь на бедра, седлая. И как-то неудачно притираюсь промежностью и животом к нему. Со стоном чуть горблюсь.
– Больно? – Теплая ладонь ложится на низ моего живота.
– Немного. Тянет чуть-чуть.
Это странно, но я могла бы сказать, что от его тепла мне правда лучше. Как там говорят чудаки? Обмен энергиями, Инь и Ян, вот это вот все? Кажется, даже такой скептик, как я, чувствует что-то неуловимое и необъяснимое в соединении мужского и женского.
– Скоро пройдет. – Серые глаза блестят, губы расплываются в хитрой улыбке. – Но кому-то нужно угомониться на сегодня.
– Не хочу уходить.
Не хочу прощаться. Не дает покоя мысль о том, что осталось всего две недели сентября. А что дальше – пока неизвестно. Но так не хочется в этот момент затрагивать тему будущего. Хочется наслаждаться каждой минутой настоящего.
– Никто и не собирался. Необязательно трахаться без остановки, чтобы быть вместе. Хотя… – Он кладет ладонь на мой затылок и притягивает к себе. Языки переплетаются сразу же, но в этот раз никаких укусов. Неторопливость, нежность, дразнящие касания и скольжения. Чувствую, как поднимается его грудь при дыхании, как напрягается пресс, как он снова возбуждается. Бедра сами делают это движение.
Витя мягко тормозит и с искрящимся весельем смотрит на меня.
– Хотя? – Улыбаюсь в ответ, разглаживая морщинки на лбу, очерчивая скульптурные скулы и линию подбородка.
– Останемся, пока ты не заснешь.
– А потом?
– Суп с котом. Потом отвезу тебя домой и спать уложу.
Игриво вскидываю брови, на что он криво усмехается и легко шлепает по заднице.
– Нет, Василиса. Заверну в одеяло и заставлю спать.
– Я бы за этим понаблюдала, но не хочу спать.
– Мм. Конечно.
– Правда, не хочу.
– А что хочешь? За исключением само собой разумеющегося. – Его скользящий по моим губам большой палец не способствует успокоению.
– Виктор Александрович! Вы противоречите себе и абсолютно не помогаете мне отвлечься. Я и так уже вся… – Взгляд падает на мольберт в паре шагов от кресла. – А вообще, есть у меня идея.
Слезаю с его коленей. И, оглядываясь на ухмыляющегося мужчину, с наслаждением наблюдающего за шоу, дефилирую к мольберту. Надеюсь, что выгляжу секси, а не как картошка.
– Ну и что хочешь нарисовать?
На мгновение притворяюсь задумчивой. Смотрю на пустой белоснежный лист, картинно морщу нос, щурюсь, подношу край кисти к губам и делаю вид, что невероятно озадачена вопросом. А уже в следующий миг, вскидывая взгляд на него, звонко отвечаю:
– Тебя!
О, его лицо в этот момент надо видеть!
Первый в этот вечер глоток настойки после моего радостного «тебя», видимо, застревает в горле, и он, откашливаясь, ставит лафитник на поднос.
– Меня? На тебя что, пары настоек так действуют?
– Ты бы видел выражение своего лица! Будто я призналась в убийстве всего в мире искусства! Или это из-за «легкого ликера»?
– Кто бы говорил, милая.
– Какой ты, оказывается, зануда. Я не пила. Один крошечный глоточек всего. Для получения экспириенса.
– Ну-ну. Экспириенс, видимо, удался. Твои щеки ярче вон того марокканского ковра.
– Ты сейчас занудствуешь, потому что боишься, что я тебе рога пририсую. Но так и быть. Не буду тебя рисовать. И только потому, что мне стыдно опозориться перед Иваном Сергеевичем. Его хватит инфаркт, если он завтра увидит мою попытку изобразить человека. А в особенности человека, которым он дорожит. А ещё, чтоб ты знал. Ликер к щекам отношения не имеет. И ещё…
«Ещё» остается только в мыслях, потому что Бестужев поднимается с кресла и в два шага оказывается рядом. Так близко, что можно рассмотреть искрящееся, подобно звездам, веселье на дне агатовых зрачков.
– Так что рисуем, Василиса?
Наверное, все же ликер был чуть крепче, чем мне показалось, потому что мозг отключается в тот момент, когда с языка срывается первое, что приходит в голову.
– Тыквы.
– Что?
– Хочу нарисовать тыквы. Как на картинках. Акварелью.
– Ты променяла меня на тыквы? Отлично. Это просто… Ты невероятная! Тыквы, так тыквы. Поворачивайся лицом к мольберту. И возьми карандаш, а не кисть.