– А где?.. – Наверное, это не очень красиво прозвучит, и я запинаюсь на вопросе. Перестраиваюсь на ходу. – Ты обещал рассказать про Destruction. И немного о себе.
– А что ты хочешь знать? – Кай включает Вуншпунш.
– Как получилось, что ты живешь один в огромном доме? Ты же закончил универ в июне, да?
Знакомая с детства песня про формулу двойного зла так и подначивает подпеть.
– Окей, я понял. По биографии, значит, пробежимся. Предупреждаю, у меня не такая идеальная семья, как у тебя.
Я не смогла рассказать ни о смерти мамы, ни о папиной депрессии. Делилась только детскими воспоминаниями, но он прав. Моя семья была идеальна.
– Так, еще я буду материться. И… Если честно, не знаю, с чего начать. Можешь задавать вопросы?
– М-м… Расскажи о маме. Как её зовут? Или про отца что-нибудь.
– Про мать, значит. – Кай хмыкает. Слово «мать» в его исполнении неприятно режет слух. – Моя мать просто эталонная шлюха.
Сплюнутое.
Брошенное.
Резкое.
Болезненное.
Эти слова ощущаются так, словно мне с размаху дали пощечину.
Я молчу. Как и Кай. Признание зависает в воздухе наточенным клинком, готовым опуститься на его голову. Понимает ли он, каким уязвимым выглядит в этот момент?
Не знаю. Не знаю, но сердце щемит от его слов и выражения лица, лишенного уже привычной улыбки. Про маму так нельзя, но я… Я ведь совсем ничего о нем не знаю.
Неправильные, невозможные слова набатом звучат в голове. Как же он презирает эту женщину… Собственную маму.
– Своего первого ребёнка она родила в восемнадцать. – От глухого, сухого голоса мне не по себе. Это не его голос. – О её жизни тогда я ничего не знаю. Знаю, что моего папу она охмурила, когда брату было уже десять. Точнее… Она залетела мной. Развела на брак. Отец принял её первого ребёнка и признал меня. Когда мне было лет десять, она бросила всех нас ради очередного оленя с кошельком больше. После смерти отца она периодически кидает мне на счет бабки и присылает смс с поздравлениями на Новый год и День рождения. О папе…
Он прочищает горло, откашливается, и голос смягчается подобному тому, как смягчаются голоса больных ангиной после меда и молока.
– Отец умер, когда я учился в старшей школе. Сгорел от рака в пятьдесят семь. Он был архитектором. Суперкрутым архитектором, вообще-то, и суперкрутым мужиком. Знаешь, никогда не понимал, как такой, как он, мог купиться на мать. Он был трудоголиком, прожившим последние дни на работе, но вырастил меня и брата. – Смешок на миг прерывает рассказ. – Витя вообще стал его гордостью.
Кай замолкает. А я не шевелюсь. Нужно пару секунд, чтобы переварить услышанное. Витя. Значит, их двое. Здорово, наверное, иметь старшего брата. Защитника. Опору. Кого-то, кто тебя понимает и не осудит, чтобы ты не натворил.
– Спроси ещё что-нибудь, пожалуйста.
– Где брат сейчас?
– В Берлине. Он там живет и работает. Сюда приезжает в сентябре-октябре для подготовки выставки. Разбирает вопросы, которые копятся за год, и учит неразумного младшего братца уму-разуму. Потом опять сваливает.
– Давно вы в таком режиме живёте?
– Как я в универ поступил. Получается, уже пятый год пошел.
Стоп. Приезжает в сентябре-октябре. Для работы над выставкой. Я не ослышалась?
– Кай. Так он… Твой брат, значит?..
– Да. Он создатель и владелец той самой галереи. Так что, поверь, я точно знаю, что на него ты нарваться не могла. До его приезда ещё неделя. А на управляющего не обращай внимания, он у них странный.
С ума сойти. Я, конечно, артистка. Встречаюсь с братом того, кто построил Destruction. Жизнь иногда складывается интереснее любого кино.
Пока мы переживаем минуты откровения, серия мультика заканчивается. Загружается новая. И снова песенка, снова знакомые строчки и мелодия из детства, а мы так и сидим, прижавшись друг к другу.
– Не могу поверить, что я тебе это вывалил. Надеюсь, ты не сбежишь от меня. – Звук приглушенный, задушенный. А я только крепче обнимаю его. Конечно, я не сбегу. Не от него.
***
Дождь прекратился. На улице холодно и тихо. Гостиная, освещенная экраном включенного телевизора, медленно погружается в вечерние сумерки.
Теплая ладонь с плеч поднимается выше, пальцы путаются в моих распущенных высохших прядях волос. От ощущения легких касаний глаза закрываются. Пальцы подбираются к затылку, за ними следуют щекотные мурашки, и я незаметно улыбаюсь, когда его ладонь ложится на голову. Легко, даря невесомо-нежные прикосновения, от которых трепет рождается внизу живота.
Почти не меняя положения слегка поднимаю голову, сталкиваюсь с внимательным прищуром голубых глаз. Сантиметры между нами, а он только смотрит.
Я никогда не целовала первой. Кай дает шанс попробовать.
Опираюсь о его плечо ладонью, другой всё ещё придерживая края пледа у груди. Чуть-чуть отодвигаюсь и разворачиваюсь к нему. Обнимаю за шею, притягивая к себе, – он ведь поддаётся так легко.
Прислушиваюсь к себе – страха нет.