«Это несправедливо! – прервала его я тонким, сдавленным от обиды голосом.
«У тебя обе руки здоровы, и бороться с тобой одной рукой – это несправедливо».
«Жизнь вообще штука несправедливая, – сухо ответил Юнхо, когда его терпение лопнуло. – Особенно в твоей работе. Ты ведь хочешь выжить? Тогда сражайся всеми доступными способами, в том числе и хорошо работающей левой рукой. Твои противники будет крупнее тебя, сильнее тебя, могущественнее тебя. Используй все, что у тебя есть, чтобы победить».
Он провел ладонью по своему лицу, которое снова стало измученным. В тот момент он выглядел гораздо старше своих пятидесяти лет. И усталым, очень усталым.
«Ты на пути к тому, чтобы стать главным достоянием Когтей. Докажи мне, что ты можешь им стать».
Я сжала зубы так сильно, что они заскрипели. Но Юнхо был прав, и я знала, что он прав. Как любой взбалмошный пятнадцатилетний подросток, я ненавидела его за это.
«Ладно, – буркнула я. – Докажу…»
И доказала.
Сражаться с Крысоловом было все равно что сражаться без одной руки.
И ноги… и глаз… и ушей…
Я старалась не замечать чувства удовлетворения, исходящего от Токкэби, когда он встал с трона и грациозно спустился с помоста, а потом словно ненароком задел меня плечом.
Я почувствовала, как плечу стало тепло.
– Твое время начнется с завтрашнего дня, – сказал он, глядя на песочные часы. – Считай, что сегодня у тебя выходной.
Я стиснула зубы и представила, как пронзаю его кинжалом, все еще висящим у меня на поясе. Нет, сделать это сразу было бы слишком рискованно. Поэтому я осталась неподвижна.
Его губы снова дрогнули, но на этот раз сказанные им слова предназначались не мне.
– Хватит подслушивать, – произнес он с мрачным смешком.
Он устремил взгляд в противоположный конец комнаты, туда, где находились черные двери.
До меня донесся женский голос, произносящий ругательство, затем послышались смеющиеся мужские голоса. После чего тяжелые темные двери распахнулись с яркой вспышкой.
У меня перехватило дыхание – появились еще токкэби… Трое. Эхо их шагов по черному мраморному полу разносилось по всему залу. Их внешность, особенно заостренные уши, поражала воображение. Внешность ни одного простого человека не сравнилась бы с их видом. Женщина-токкэби была царственно красивой, высокой. Вьющиеся черные волосы водопадом струились по ее плечам, прищуренные глаза и вздернутый подбородок подчеркивали надменную гордость. Платье из сверкающего золота красиво ложилось на белоснежную кожу – на ней была одежда северных народов, облегающая фигуру и совершенно непохожая на традиционный для этого континента ханбок.
Она стояла между двумя мужчинами-токкэби, и ее пальцы касались пальцев одного из них, с молодым лицом и длинными белыми волосами. Кожа у него насыщенного коричневого цвета, а глаза глубокие, изумрудно-зеленые. Он смотрел на меня настороженно, но с неподдельным интересом. На мужчине был черный ханбок, украшенный серой вышивкой, а его талию охватывал серебряный пояс, на котором висели меч и золотые медальоны. Я подумала, что он легко может оказаться генералом.
Он устремил на меня хмурый взгляд. А я так же хмуро посмотрела в ответ.
Второй мужчина, одетый в простой ханбок и мешковатые штаны, сжимал в руке витой посох из черного дерева. Он смотрел на меня с непонятной заинтересованностью, от которой я начала волноваться. Его глаза, в отличие от глаз Крысолова, не горели серебром, они были карие, окруженные темными синяками. В их глубине, кажется, плавали вечные вопросы и ответы, знания и мысли, мудрость и удивление. Его волосы, обрезанные до подбородка, были цвета красно-коричневой осенней листвы. Он наклонил голову – то ли в знак приветствия, то ли в знак предупреждения.
Скорее всего, последнее.
Я не ответила ему каким-либо жестом, но мои пальцы снова потянулись к кинжалу.
– Вряд ли это можно назвать подслушиванием, – холодно сказала женщина. – У тебя слишком громкий голос, чтобы его не услышать.
Беловолосый мужчина справа от нее, кажется, с трудом сдержал смех, прежде чем вернуть лицу прежнюю безмятежность.
– Я вижу, у нас гости, – пробормотал токкэби с посохом. – Надеюсь, ты не забудешь нас представить друг другу?
Крысолов бросил искрящийся взгляд через плечо в мою сторону.
– Син Лина, познакомься, это Чон Кан, Пак Хана и Ким Чан. – Он покосился на Кана, того самого токкэби с посохом. – Надеюсь, вам этого достаточно.
В присутствии этих пугающих меня бессмертных я вдруг осознала, что покрыта грязью и все мое лицо в синяках. Я выпрямилась, не сказав ни слова, лишь сжала рукоять своего кинжала так сильно, что заныли костяшки пальцев.
– Это честь для меня, – ледяным тоном сказала Хана, кривя губы в презрительной улыбке.
В ее голосе сквозило отвращение, от которого мне стало не по себе.
– Мне бы очень хотелось сказать то же самое, – не успев подумать, сладким тоном ответила я.
Глаза Ханы вспыхнули, и Чан напрягся. Но, прежде чем она успела что-то сказать, Кан устало повернулся к Крысолову:
– Ханыль[5] Руи, не хочешь ли объясниться?
