Опустив голову, я стала тщательно обдумывать план. Одной рукой я проведу по его обнаженной груди, а другую запущу в его длинные шелковистые волосы.
Я проведу губами по его губам, и он издаст тихий стон; поцелуй получится грубоватым и жарким, острым и горько-сладким. Я прижму его к кровати, обхватив за талию, и его голова упадет на подушки, дыхание станет неровным, а я лишь тихонько рассмеюсь.
И в тот миг, когда его глаза закроются, когда он издаст сладкий тихий стон… я проведу лезвием по его обнаженной коже, позволяя своему оружию окрасить все в насыщенный рубиново-красный цвет.
Полностью погрузившись в свои мысли, я едва заметила легкое движение воздуха, но тут аромат лакрицы и цветков сливы ударил в нос с такой силой, что я покачнулась и закашлялась.
В этот момент передо мной грациозно возник Ханыль Руи и со скучающим видом прислонился к столбику кровати.
– Привет, Жнец, – промурлыкал он.
Я вскочила на ноги, молниеносно выхватив кинжал.
– Ты что, не мог постучать? – Мой голос охрип, а щеки пылали от ярости и… чего-то еще.
Только бы он не заметил, как бурно, в такт сердцу, поднималась и опускалась моя грудь.
– Я стучал. Более десятка раз. – Он с отвращением махнул рукой на мое оружие. – Расслабься. Я здесь не для того, чтобы навредить тебе.
– Боюсь, не могу сказать того же в ответ, – огрызнулась я.
– Наверное, мечтаешь еще поработать на кухне? – Руи насмешливо поцокал языком. – Кстати, я слышал, ты сегодня отлынивала. Завтра Аша ждет тебя с утра пораньше.
Я упорно не выпускала из рук кинжал.
– Должен признать, я впечатлен скоростью, с которой ты уронила чан с тушеным мясом. Хотя, боюсь, на Ашу это произвело иное впечатление. Мне показалось, она была чем-то недовольна, когда рассказывала о твоих выходках. – Руи поджал губы. – Пожалуйста, Лина, опусти нож. Мы оба знаем, что он все равно тебе ничем не поможет.
Мне страшно не хотелось ему подчиняться. Однако он был прав: я отлично помнила свою тщетную попытку ударить его головой. Тупые инструменты мало что могли сделать против его силы, и мой тупой кинжал, конечно же, не был исключением. Следовало набраться терпения.
Медленно опустив кинжал, я сузила глаза.
– Чего ты хочешь?
– Конечно же выпить с тобой послеобеденного чаю. – Он одарил меня хищной улыбкой.
– Сначала завтрак, а теперь чай?
– Да.
– Нет.
– Почему нет?
– Ненавижу чай, – соврала я, скрестив руки.
– Сомневаюсь. Подозреваю, ты ненавидишь именно меня, а не чашку горячего улуна. – Он посмотрел на мои искривленные от отвращения губы. – Или ты предпочитаешь гепи-ча?[12]
– Убирайся из моей комнаты.
– Формально, – приподнял бровь Руи, – эта комната принадлежит мне. Как и все комнаты в этом дворце.
Вот ублюдок.
– Вон!
Слегка подмигнув, он добавил:
– Тогда поужинаем. Завтра. – Воздух снова задрожал. Руи добавил напоследок: – Надень что-нибудь красивое.
Порыв холодного ветра, и… он исчез, оставив меня смотреть в пустоту.
«Надень что-нибудь красивое…»
И тут мысль, ужасная и опасная, закралась в мою голову. На моих губах медленно появилась улыбка.
Ужин пройдет идеально.
В этот вечер, когда человеческая девушка принесла еду, мне удалось съесть больше половины миски пибимпапа, прежде чем желудок начал болеть.
Я забралась в постель и натянула на себя мягкие одеяла, обхватила себя руками и вжалась щекой в подушку. Я решила отправиться в кузницу через пару часов, поэтому пришлось изо всех сил бороться со сном.
Четырехлетняя Ынби сидела на грязном полу с чумазой тряпичной куклой в пухленькой ручке и смотрела на меня, озадаченно хмуря тонкие брови.
«Лили, – проговорила она. – Мама? Папа? Где они?»
Ее тревожный вопрос прервал мою безостановочную беззвучную молитву.
Наверное, глупо было просить о милости богов. Неразумно взывать о помощи к тем, кому больше не интересен мир смертных, – они жили в собственном, скрытом в небесах мире Оквана, недосягаемом для человеческих надежд. Но мать и отец всегда молились им, поэтому молилась и я.
«Нет ничего плохого в надежде, – говорил отец, глядя на звезды сквозь щели в нашей соломенной крыше. – Возможно, они слушают нас в своем небесном королевстве. А вдруг они вернутся».
Но Камынчжан, богиня удачи, не ответила мне ни разу.
«Лили?» – повторила Ынби.
Я подняла голову. Прижавшись к стене ноющей спиной, я потягивала из чашки остывший разбавленный ячменный чай.
В четырнадцать лет спина не должна болеть так сильно, но, поскольку мать и отец уехали навестить нашего больного дедушку в Бонсё, я взяла на себя всю работу по дому и уборку урожая с небольшого ячменного поля.
«Я уже говорила тебе, Ынби, – мягко ответила я. – Они плывут по морю, но со дня на день должны вернуться».
Ынби наморщила носик.
«Их нет слишком долго. Я скучаю по папе и маме. – По ее щеке скатилась слеза. – Напиши им, Лили. Скажи, чтобы вернулись сейчас же».
«Они приедут завтра. – Я присела рядом с ней. – Или даже сегодня вечером. Но до тех пор… – Я смахнула еще одну слезинку с ее лица. – До тех пор ты будешь со мной. Неужели со мной так плохо, Ынби?»
Сестренка снова повернулась ко мне.
