Но сказать – не сделать. Испанцы тоже не зевали, крепость охраняли бдительно, делали вылазки, нападая на французов. Ночью они умудрились освещать внешнюю сторону стен. Делали это с помощью выбрасываемых факелов к основанию стен, так что подобраться незамеченными было практически невозможно. Абрам две ночи провел, наблюдая за выбрасыванием факелов, высчитывая время. Но испанцы не могли освещать огнем каждый метр у стен, поэтому факелы горели на камнях через большие промежутки, затем, когда предыдущие догорали, сбрасывался огонь в эти промежутки. Сложность представляла и местность, где стояла Фуэнтерабия – каменистая возвышенность. Но попробовать стоило.
Абрам приказал добровольцам, которым была обещана награда, надеть темные одежды, дабы слиться с ночной мглой. Двигаться старались бесшумно и осторожно, чтобы ни один камень не выкатился из-под сапога и не шуршала галька. Мешки с порохом тащили на себе. Много-то не утащишь, поэтому и солдат пришлось брать два десятка, так как произвести следовало два взрыва недалеко один от другого. Тем временем французская армия готовилась к штурму, надеясь на добровольцев и лейтенанта Абрама Петрова.
Они подобрались как можно ближе, залегли и ждали. Факел догорал… Дальше все зависело от скорости и тишины. Два десятка теней и Абрам метнулись к крепости, уложили мешки под основание… И надо ж было такому случиться: прямо на спину солдату упал горящий факел, когда должен был, по расчетам, свалиться в другом месте! Одежда загорелась, солдат, не выдержав боли, закричал.
– Тревога! – раздалась на стене испанская речь. – Французы! Тревога!
Скрываться было бессмысленно, поэтому Абрам крикнул на пределе голосовых связок второй группе, работавшей неподалеку:
– Поджигай! Уходим!
Абрам и добровольцы рванули со всех ног. Падали, катились вниз, но бежали. По ним стреляли. Быстрее унестись прочь, в темноту, чтобы слиться с ней, желал каждый из бежавших. Вдруг в голову Абрама врезалось что-то с огромной силой. Все тело пронзила невыносимая боль: мышцы свела судорога, ноги сами остановились. Он поднял голову и руки к ночному небу, словно хотел зацепиться за него, и продолжал падать. Ему удалось сделать еще шаг, второй… он стал на колено…
– Лейтенант убит! – услышал вопль, погружаясь в темноту.
«Я убит?!» – подумал Абрам, не смиряясь с этими простыми словами и пытаясь встать. Тогда он закричал звездам в небе, прося у них помощи, закричал по-русски:
– Не хочу!!!
– Держите Петрова! – послышалось очень далеко.
Как подкошенный, он упал на руки солдат. Взрыв!!! И все…
Авария выбила Павла Гарелина из привычной обоймы.
Дни и ночи напролет отлеживает Гарпун бока, а костыли стали неотъемлемой частью передвижения. Скверно. Бытовые проблемы его не беспокоили, преданные тины и герлы наперебой обеспечивали его уходом и заботой. Но настроение было препаршивое, он с трудом пережидал срастание костей.
И сделал Павел неожиданный для себя вывод: лучше смерть, но не инвалидность. Это сейчас команда на пупе перед ним вертится, знают, что Гарпун выключился всего-то на время. А если бы навсегда? Вопрос имеет однозначный ответ: убогим и калекам нет места на пароме Вселенной. Сам так учил их. Стало быть, и его столкнут с парома при подходящих условиях. Ранее он не задумывался над временем, отпущенным конкретно ему, зато сейчас появилась возможность пошевелить извилинами; глубоко в сознании засела мысль: не долгожитель он на этом свете. И если честно, мысль страшила.
Смерть была для него не свидетельством состояния человека, а неким образом, конкретным и реально существующим, он верил в нее, как верят в бога. Почему нет? Почему обязательно надо верить либо в бога, либо в партию? Павел считал себя жрецом смерти, могущественного божества. Убивая, он не раз видел, как умирают: всем им было больно и страшно, да еще эта безмолвно-отчаянная мольба во взгляде… Внутри Павла зарождался легкий трепет превосходства и, как сковывает мышцы крепотура после возобновленных тренировок, так и тело попадало в плен необъяснимого вожделения. Он не садист, мучающий жертву долго и изнурительно, Павел делает дело быстро. Просто в такие моменты он физически ощущает присутствие Смерти, ее дыхание в затылок. Именно в ней есть что-то очень чувственное, запретное, а оттого страстно желаемое. А потому она, Смерть, в его фантазиях представлялась реальной, с темными, безразличными глазами, одинокая и опустошенная.
