Солдат вытаскивает из ножен меч, подходит к скорчившемуся на полу Ампелио и прижимает лез-вие к его шее, так что из пореза течет кровь, а по-том взмахивает мечом, готовясь нанести смертельный удар. Я множество раз видела, как точно так же убива-ли мятежников и рабов, осмелившихся проявить не-уважение к своим господам. Голова никогда не отде-ляется от тела с первого удара. Я вцепляюсь в подол платья, стискиваю кулаки, потому что руки сами тя-нутся обнять Ампелио и закрыть собой.
Теперь его ничто не спасет — я это знаю, но разум отказывается принимать эту мысль. Перед глазами плывут образы, и я вижу, как нож чиркает по горлу моей матери, я вижу, как рабов до смерти порют кну-том, после чего их тела оставляют на растерзание во-ронам. Я видела, как людей вешали за неповиновение кайзеру — те несчастные отваживались на поступ-
ки, совершать которые мне никогда не хватало сме-лости.
Мне хочется сказать Ампелио: «Беги! Сражайся, умоляй, торгуйся. Выживи». Но Ампелио даже не пытается уклониться от лезвия, он только протяги-вает руку и хватает меня за лодыжку. Его жесткая ла-донь покрыта шрамами и скользкая от крови.
«Старым воронам срок приходит умирать».
И всё же я не могу допустить, чтобы кайзер забрал у меня еще кого-то, не могу смотреть, как умирает Ампелио, просто не могу.
— Нет!
Я чувствую себя разбитой на мелкие кусочки, и всё же этот крик прорывается наружу.
— Нет? — мягко переспрашивает кайзер, и от этого вкрадчивого голоса у меня по спине бегут му-рашки.
Во рту пересыхает, поэтому, когда я начинаю гово-рить, мой голос звучит хрипло.
— Вы обещали помиловать этого человека, если он заговорит. Он заговорил.
Кайзер слегка наклоняется вперед.
— Разве? Хоть я и не понимаю по-астрейски, со-вершенно ясно, что он не сообщил ничего важного.
Слова срываются с языка прежде, чем я успеваю их остановить.
— У него осталось с полдюжины соратников, ведь вы приложили столько усилий, чтобы всех их извес-ти. Он полагает, что все оставшиеся мужчины и жен-щины погибли во время землетрясения на Воздуш-ном руднике, а если кто-то и выжил, то они должны встретиться с ним к югу от развалин Энглмара. Там есть кипарисовая роща.
По крайней мере в моих словах есть толика прав-ды: в детстве я каждое лето играла в этой роще, пока
мать совершала ежегодную поездку по городу Энгл-маРУ> разрушенному мощным землетрясением в год моего рождения. Тогда погибло около пятисот чело-век, и до Вторжения этот день считался величайшей трагедией Астреи.
Кайзер вскидывает голову и пристально смотрит мне в глаза, как будто пытаясь прочитать по лицу, не вру ли я. Мне хочется спрятаться, но я заставляю себя выдержать этот взгляд, пытаюсь сама поверить в свою ложь.
Спустя, как мне кажется, несколько часов кайзер делает знак стоящему перед ним стражнику.
— Возьми лучших людей. Кто знает, какой магией владеют эти язычники.
Стражник кивает и поспешно выходит из зала. Я старательно удерживаю на лице бесстрастное выра-жение, хотя на самом деле хочу разрыдаться от облег-чения. Однако в следующий миг кайзер снова обра-щает ко мне взгляд своих холодных глаз, и облегчение исчезает, сменившись холодящей пустотой в животе.
— Милосердие, — спокойно говорит он, — это до-бродетель, присущая астрейцам. Именно оно делает вас слабыми, но мне казалось, нам удалось избавить тебя от подобных глупостей. Похоже, окончательно этот вопрос можно решить лишь при помощи крови.
Он щелкает пальцами, и стражник силой впихива-ет мне в руки рукоять меча. Клинок такой тяжелый, что я изо всех сил хватаюсь за рукоятку, чтобы его не уронить. На рукоятке сияют камни земли, и исходя-щая от них сила отдается зудом в ладонях. Впервые со дня Вторжения мне позволили коснуться живых кам-ней или оружия. Еще недавно я обрадовалась бы, по-лучив такую силу, но при виде лежащего у моих ног Ампелио мой желудок болезненно сжимается: я до-гадываюсь, чего хочет от меня кайзер.
Мне не следовало ничего говорить, не следова-ло пытаться спасти Ампелио. Ужасно наблюдать, как меркнет жизнь в глазах последнего человека, который был мне дорог в этом мире, но еще ужаснее самой вонзить в него меч.
Живот крутит, к горлу подступает горечь; я стиски-ваю рукоять меча, пытаясь снова спрятаться в свою раковину и похоронить Теодосию еще глубже преж-него, пока мне тоже не перерезали горло, но на этот раз ничего не получается. Всё происходящее со мной ощущается острее, болезненнее, будит в душе острую ненависть, с которой нельзя смириться.
— Возможно, я совершил ошибку, сохранив тебе жизнь. — Голос кайзера звучит буднично, но в нем явственно проскальзывает угроза. — Предатели не получают прощения ни от меня, ни от богов. Ты зна-ешь, что должна сделать.
Я почти его не слышу, все звуки словно смол-кли; кровь гудит у меня в ушах, затуманивает зрение и мысли, я вижу только лежащего у моих ног Ам-пелио.