Теодосия. Я не слышала это имя долгих десять лет.
Теодосия. Моя мать называла меня так, гладила по голове и целовала в лоб.
«Ты — единственная надежда нашего народа, Тео-досия».
Ампелио всегда звал меня «Тео», не обращая вни-мания на возмущение няни Верди. Я — его прин-цесса, заявляла нянька, а «Тео» —прозвище, подхо-дящее разве что грязной оборванке. Впрочем, Ампе-лио никогда не слушал это ворчание. Пусть я и была его принцессой, но значила для него гораздо больше.
Он должен был меня спасти, но так и не сделал этого. Десять лет я ждала, что кто-то явится мне на выручку, и Ампелио оставался последним осколком надежды.
— Может, он ответит тебе, Принцесса пепла, — говорит кайзер.
Охватившее меня потрясение меркнет при звуках моего настоящего имени, повторяющегося в моем со-знании снова и снова.
— Я... Я не посмела бы претендовать на такую власть, ваше величество, — лепечу я в конце концов.
Кайзер поджимает губы; это выражение лица слишком хорошо мне знакомо — он не терпит, ког-да ему отказывают.
— Именно поэтому я до сих пор позволяю тебе жить, не так ли? Чтобы ты служила ниточкой, за ко-торую можно вытаскивать на белый свет упрямых ас-трейцев.
Кайзер милосердно сохранил мне жизнь, но сде-лал это вовсе не по доброте душевной, осознаю я. Он держит меня под рукой, чтобы использовать против моего собственного народа.
Мои мысли становятся всё более дерзновенными, и хотя я понимаю, что подобные идеи весьма опасны, я больше не могу их заглушать. Более того, я впервые не хочу их заглушать.
Я десять лет ждала, что меня спасут, и в итоге полу-чила только покрытую шрамами спину и бессчетное количество мертвых мятежников. После поимки Ам-пелио кайзер ничего больше не сможет от меня полу-чить..Мы оба знаем, что он не настолько милосерден, чтобы, просто меня убить.
— Позволено ли мне будет говорить по-астрей-ски? — спрашиваю я кайзера. — Возможно, так это-му человеку будет понятнее...
Кайзер небрежно машет рукой и расслабленно от-кидывается на спинку трона.
— При условии, что я получу ответы.
Я колеблюсь, потом опускаюсь на колени рядом с Ампелио и беру его окровавленные руки в свои. Астрейский язык нынче под запретом, однако на-верняка кое-кто в зале его понимает, в противном случае кайзер вряд ли позволил бы мне на нем гово-рить.
— Есть ли- другие? — спрашиваю я. Говорить на родном языке непривычно и странно, а ведь до втор-жения кейловаксианцев я говорила только по-астрей-ски. Язык у меня отобрали, объявили его вне зако-на. Не помню, когда с моих губ в последний раз сле-
тали астрейские слова, но родная речь осталась со мной, всё это время она хранилась в дальнем уголке памяти, ведь я впитала ее с молоком матери. И всё же мне приходится прилагать усилия, чтобы делать зву-ки мягкими и протяжными — совершенно непохо-жими на резкое, гортанное звучание кейловаксиан-ского языка.
Несколько мгновений Ампелио молчит, потом ки-вает.
— Ты в безопасности^
Теперь уже мне приходится сделать паузу, прежде чем ответить.
— В безопасности, как корабль в глазу бури. — Ас-трейское слово «буря», «сигнок» звучит почти как «сигнак», «гавань», и разницу может уловить только чуткое ухо. При мысли, что истинный смысл моих слов дойдет не только до Ампелио, я холодею, и всё же спрашиваю: — Где остальные^
Он качает головой, отводит взгляд и хрипло вы-дыхает:
— Нигде. — Однако ударение в его ответе пада-ет на второй слог, и слово звучит скорее как «везде».
Какая-то бессмыслица. Астрейцев меньше, чем кей-ловаксианцев, даже до Вторжения их было около ста тысяч, а сейчас большинство обращены в рабов, хо-тя ходят слухи, будто остатки сопротивления поддер-живают контакты с союзниками в других странах. Слишком долго я не говорила по-астрейски и, навер-ное, неправильно перевела.
— Кто? — уточняю я.
Ампелио смотрит на подол моей юбки и качает голой.
— Кончен день, приходит время малым птичкам улетать. Старым воронам назавтра срок приходит умирать.
Мое сердце узнает эти слова прежде разума: это строки из старой астрейской колыбельной. Мать пе-ла ее мне, и няня тоже. Пел ли ее Ампелио?
—Дай ему что-то, и он сохранит тебе жизнь, — говорю я.
Ампелио смеется, но смех быстро переходит в хрип. Он кашляет, вытирает губы тыльной сторо-ной ладони, и я вижу на ней кровь.
— Что это будет за жизнь под пятой тирана?
Можно было бы изменить пару согласных, и ас-трейское слово «тиран» прозвучало бы как «дракон», символ кейловаксианского королевского дома, но Ам-пелио выплевывает это слово как оскорбление, глядя прямо на кайзера, так что даже не владеющие астрей-ским придворные наверняка поняли его значение.
Кайзер подается вперед, его пальцы так крепко вце-пляются в подлокотники трона, что белеют костяшки пальцев. Он делает знак одному из стражников.