— У зверя одна дорога, у меня — другая. Пуля моя всегда летит в цель. Как по маслу!
Вечером был настоящий пир. Кулаковы, приплясывая у костра, угощали Соловьева свежей маральей печенью: она даст человеку бодрость и несравненную отвагу. Мясо ели, обрезая его ножами у самых губ. Затем пили чай, заваренный на смородиновом листе, и много говорили об удачливой охоте и рыбалке. Затем братья, как по команде, разом умолкли и пошли спать.
Соловьев радовался: все идет хорошо. Теперь он обдумывал, как найти Настю и забрать к себе стариков. Нужно устраивать жизнь в горной тайге.
И вдруг случилось непредвиденное: ночью бесследно исчез Мирген Тайдонов, ушедший было в дозор к реке, да мало того, что куда-то отбыл сам, он увел с собой Автамонова Гнедка. Напрасно раздосадованный Иван искал Миргена, суетясь по марям и падям, что простирались вокруг Азырхаи, а Кулаковы дважды ездили за Черный Июс в открытую степь. Беглец как в воду канул.
Можно было устроить вылазку в направлении Озерной. Именно к этому склонялись Кулаковы, но Соловьев, раскинув быстрым умом, остановил их: в той стороне днем и ночью рыщут красноармейские разъезды. Откровенно говоря, он боялся не столько того, что Кулаковы попадут в капкан, сколько того, что они улизнут от Соловьева подобно Миргену.
Дмитрия немало беспокоило самоуправство Дышлакова. Своим решительным, взрывным характером партизан походил на тех вожаков из рабочей среды, с которыми Дмитрий общался в революцию в Подмосковье, да и на деникинском фронте. Но Дышлакову не хватало широты взгляда на происходящие события, вроде бы на глазах у него были шоры, мешавшие ему все видеть. Потому и судил он людей не по законам страны, а по своим собственным законам, где многое решали личные привязанности и обиды.
Самоуправство портило боевое дело. Партийные ячейки в селах бились над решением своих местных задач, а все, что делалось за сельской околицей, их не интересовало. В этих условиях, приди сюда крупная банда, а их много еще бродило по Сибири, батальону Горохова пришлось бы туго.
Дышлаков мог, если бы только захотел, здорово подкрепить батальон надежными людьми, но он ревниво относился ко всем начинаниям Горохова. Он злорадствовал, что под боком у Горохова набирает силу своя, доморощенная банда.
Из сел приходили вести, что выстрел в Копьевой всколыхнул все Прииюсье и вызвал множество толков. Поговаривали о том, что близится новая кровавая схватка, мол, в скором времени выстрелы зазвучат повсюду и кое-кому еще будет горько, налево и направо полетят головы, потому что нет у советской власти нужной прочности, которая позволила бы ей устоять, не довела она до конца ни одного сколько-нибудь важного начинания. И не было скидки ей на молодость, на разруху, на все еще бушевавшую в стране гражданскую войну. Люди требовали свое, они были нетерпеливы. Бедняки не могли понять, почему они по-прежнему в нужде, так же с утра до ночи работают на кулаков: не станешь гнуть спину — помрешь с голоду и никто тебя не пожалеет. Беднота жалась друг к дружке, да все еще непросто было ей отстоять свои права, ведь издревле так повелось: у кого богатство, у того и сила.
Партячейки посылали своих активистов к Горохову, к Дышлакову и даже в Ужур и Ачинск за разъяснениями, как понимать, что вот убили честного человека, а убийцу никто не ищет — не является ли этот факт нарушением революционных принципов. Они были не правы: внезапно исчезнувшего Казана и его дружка, а также самого Ивана Соловьева искали повсюду. Устраивались засады, секретные сотрудники шли в села под видом плотников, заготовителей кож и тряпья.
Завозились, подняли голову сметливые кулаки. Они ждали, что советская власть доведет свою политику до иного, противоположного конца: маленько побаловали, постреляли, помитинговали, пора и честь знать, пора крепкого мужика поддержать всеми доступными средствами, ибо в его хозяйственной крепости, и только в ней, экономическая крепость всякого государства. Ну, а если советская власть сама не разберется в этой допущенной ею путанице, можно ей и помочь, как помогли вон в Копьевой. И тайно потянулись богатеи на гумна, на заимки, полезли в подполья и в ямы за припрятанными винтовками и обрезами. Эти себе на уме, к Ивану Соловьеву они не пойдут, Иван не их поля ягода, голодранец. А случаем появится на Июсах достойный вожак, пусть даже не генерал, а полковник или есаул, и тогда будет много шороху в степи и в тайге.
Но сейчас во что бы то ни стало Дмитрию нужно поймать Соловьева. На него можно выйти через Автамона Пословина, на что справедливо надеялся Дышлаков. Куда вдруг девался Гнедко? То-то и оно!
Однако это еще ни о чем не говорит. Соловьев мог украсть Гнедка, Соловьеву теперь не до соблюдения законов и приличий, на то он и бандит. Тогда почему же скрывают случившуюся кражу Автамон и Татьяна?
