Иван снова послал Миргена на мшистою тропу, а сам попытался заснуть, устроившись на стуле у печи. Здесь было тепло, даже жарко, вскоре он разомлел, но, странное дело, сон никак не шел к нему. В своем воображении он снова видел мать, седеющую, с глубокими морщинами у рта и глаз.
На смену матери одна за другою пришли Татьяна и Настя, обе гордые и красивые, да любимые им по-разному. Если Татьяна всегда вызывала в нем сердечную боль и трепет, то Настю он любил спокойной, уже устоявшейся любовью. Вот и баба Настя, а не изменит ему, хоть и бил он ее ни за что, больше от обиды на неустроенную жизнь и на всю свою судьбу. А та, другая, для него вроде иконы, как богородица пресвятая, хотел он ее пуще всех иных, да она его не шибко хотела. Бывало, что провожал с вечеринок и ходил на свидания, а не поцеловал ни разу, хоть бы в шутку поцеловать, что ли. Робок с нею Иван, боится ее, вот уж ему и тридцать, а боится.
Трещали в печи сырые дрова, стонала и выла на шалом ветру разноголосая тайга. В голову назойливо лезли странные видения, потому и никак не спалось. Он покрепче зажмурил глаза и повернулся к печи шероховатым лицом, и когда показалось, что вот-вот он все-таки отбросит от себя ненужные думы и уснет, его обостренный слух уловил перестук копыт. Иван удивился этому:
«Почему здесь кони? Они ведь за бугром, в полуверсте, спутанные. Как они подошли к избушке?»
А на крыльце возбужденно гремел сапогами Мирген. До Ивана донесся его негромкий, чуть хрипловатый голос:
— Гости, оказывается.
— Мы братья Кулаковы. Никого не боимся! — громко ответил Миргену задиристый Никита. — Острый топор любое дерево берет.
Иван вышел к ним, с достоинством кивнул братьям, пригласив в избушку.
— Я ведь тоже не из трусливых, — сказал он.
Кулаковы переглянулись и принялись привязывать коней к перилам крыльца. Затем, расставив ноги и поигрывая плеткой, Никита прищурился на Соловьева:
— Когда земля хакасов снова станет нашей, сделаю Аркашку министром. Будет торговать и добывать золото.
— А меня? — в том же тоне спросил Соловьев.
— Сильного народ любит. — Никита задумался на секунду. — Ты охранять меня будешь, ладно? За большие деньги! Хороший кузнец по пальцам не ударит.
— Не хочу.
Никита снова задумался, прикинул, какова настоящая цена беглому казаку, и ответил серьезно:
— Тогда будешь командовать войсками! Ладно? — и он по-дружески положил руку с плетью на Иваново плечо.
Иван хитро ухмыльнулся:
— Войск-то сколь наберем?
— Много! — щедро пообещал Никита. — Самолет тебе будет и еще броневик. И целых два лимузина. Орден получишь самый большой, чтоб все завидовали. Польшу Москва отдала, Финляндию тоже, и хакасскую землю отдаст, до самой Монголии.
— Не нам с тобой, — возразил Соловьев.
Никита искренне удивился:
— А кому же?
— Не знаю.
Кулаковы были запасливыми людьми. Они привезли с полмешка вяленого маральего мяса, мешок картошки. Обрадованный Мирген принес откуда-то туесок с крупной солью. Завтрак получился на славу. Счищая с печеной картошки кожуру и обжигаясь при этом, Никита с живостью оглядывал всю компанию:
— По степи ездим, Соловья ищем! Шибко красивая птичка!
Действительно, уже несколько дней они были в дороге. Съездили в Копьеву, побывали далеко в горах за Белым Июсом. Зачем им понадобился Иван Николаевич? А затем, что вместе вроде бы и повеселее. К тому ж понравился он братьям своим характером: болтать не любит и достаточно смел, с таким человеком и поговорить, и дело поделать приятно.
Не найдя Соловьева в степи, Кулаковы уже возвращались в Чебаки, да у чебаковской околицы напоролись на красноармейский заслон.
— Отряд, оказывается, — коротко вздохнул Мирген. — У, Келески!
— Может, разъезд, — сказал Аркадий.
Как бы там ни было, братья вспугнули красноармейцев, сами же завернули в соседний улус Половинка, где и разжились съестным.
— Нас-то скоро нашли? — сдвинув брови, спросил Иван.
— Мы видели, как вы в тайгу уходили, — подув на горячую картофелину, сказал Никита. — Ведь это мы стреляли, чтоб предупредить вас о засаде. Мы хитрые.
Соловьев подивился предприимчивости Кулаковых, но на всякий случай спросил:
— Они взяли след?
— Не взяли, — убежденно рубанул рукою Никита. — Куда им!
Кони у Кулаковых действительно были хороши. Пройдя столь длинный путь без отдыха да еще на галопе и крупной рыси, они выглядели достаточно свежими. Иван подошел к окну и залюбовался ими.
С прибытием Кулаковых на таежном стане стало безопаснее и как-то уютнее. Правда, самоуверенный Никита считал себя здесь самым умным, то и дело задирался, не давал никому раскрыть рот. С этим приходилось мириться, чтобы совсем не отпугнуть обидчивых братьев. Кулаковы были хорошо вооружены, советскую власть ругали всячески и готовы были всегда драться с нею, потому как она мешала им утвердить свое влияние в степи, сделать хакасскую степь самостоятельным кочевым государством.
В тот же день по непросохшей росе братья ходили на охоту и в гольцах завалили маралуху с теленком. Никита похохатывал, гладя добычу по бурой, лоснящейся на боках шерсти:
