Глубокое ущелье огибало гору подковой. Здесь когда-то горел лес, всюду торчали диковинные пни, но пожар был давно, сейчас же рыхлую прель валежника укрывал розовый ковер зацветающего иван-чая. Вал огня прокатился полукилометровой полосой, всадники пересекли ее, и далее пошла чистая, ухоженная тайга, она-то и указывала на близость охотничьей избушки.
Затем в темной гуще леса, яро пахнущей смолой, открылась долгожданная округлая поляна, она затаенно молчала, и трудно было поверить, что здесь будоражило округу неистовое веселье, бушевали бешеные страсти, и это происходило всего несколько лет назад. Избушка глянула из-под лиственниц бельмами запыленных, частью побитых окон, глянула так, словно хотела сказать Соловьеву: ну вот, мол, и дождалась я настоящего хозяина, пусть не ты строил меня, Иван Николаевич, но я дам тебе приют, потому как я тоже одинока и бесконечно несчастна, как ты.
Рядом с избушкой под навесом из прогнувшихся березовых жердей чернел вмазанный в печь котел с тронутыми ржавчиной боками: в нем когда-то варили панты, консервируя лекарство, слава которого родилась еще в древнем Тибете и разошлась по всему миру. Не жалел лекарства для своих друзей Константин Иванович, потому и любили его просвещенные и непросвещенные его гости — в разгар лета, когда созревали панты, от гостей не было отбоя.
Осмотрев поляну и заброшенные строения — в избушке были даже плетенные из ракитника диваны и венские стулья вокруг овального стола столичной работы, закапанного свечным салом, — Иван послал Миргена в дозор на едва приметную тропу, что вела в Чебаки, а сам вместе с Казаном завалился спать, подстелив под себя потник и подложив под голову казачье седло. Казан как упал на пол, так и засвистел в обе норки, а Соловьев долго не мог сомкнуть притомленных глаз. Вспоминалась ему Озерная той весенней кипучей порою, когда как ножи резали песок напористые ручьи, стремившиеся к Белому Июсу, вспоминался отец, встававший еще до света, чтобы выгонять на пастбище коров, он надевал свой старый, обтрепанный по подолу дождевик, брал пастушеский ременный бич длиною в полторы сажени и говорил открывавшему глаза Ивану:
— Спи, Ваня, оно ведь успеешь наработаться. Все у тебя впереди.
И была в его словах неподдельная грусть, причины которой не понимал Иван, а вот теперь он все понимает: не надеялся отец на хорошую судьбу сына, пророча ему тот же незавидный пастушеский удел.
Иван тогда опять засыпал и спал до той поры, пока мать не звала завтракать. На голос матери он степенно, как это делал отец, слезал с полатей, с неохотой плескался в медном тазу и садился за стол опять же на отцовское место. Мать глядела на него тоже жалостливо и повторяла:
— Беда мне с тобою, Ванька…
Иван с тревогой думал о том, кто и когда заприметил их и устроил засаду в Чебаках. Если это красноармейцы, то не такая уж большая напасть: приехали и уехали. Хуже, если это дружинники из сельской партячейки, а потому хуже, что, значит, приказ ловить бандитов уже разослан по всем селам.
Нет, не придет он с повинною в красноярскую тюрьму! Лучше погибнет в бою. В Москву бы пожаловаться, да ведь не доедешь — поймают. Попробовал выйти на железную дорогу с Миргеном, а что получилось! То-то и оно, документы нужны для такой поездки. Сима могла бы что-нибудь сделать для него в Ачинске, девка с понятием, да что об этом говорить теперь, только себя травить! И Сима заботилась не столько об Иване, — нужен он ей! — сколько об офицеришке, метившем удрать в Монголию. Видно, задолжала она поручику за ночные услуги, вот и решила сполна рассчитаться, а все остальное пустые слова.
— Попляшете у меня! — наяву, во сне ли вскрикнул Иван и вскочил на ноги.
Ночью по холодку сам ходил в дозор. Обогнул поляну, попроведал пасущихся в росистой траве коней, поднялся на обвитый мелкими соснами уступ Азырхаи. Долго с тоскою глядел в темное, без единой звезды, небо.
А когда по каким-то необъяснимым признакам уже угадывалось приближение рассвета, подул ветерок, и в заметавшихся кустах и траве воровато зашарился дождь. Несколько капель ударило Ивану в лицо, он смахнул их и, подняв воротник френча и надвинув пониже картуз, стал спускаться к избушке. В одном месте наткнулся на кучу хвороста — вчера его засветло заготовил Мирген, да почему-то не снес на стан. Подхватив хворост в охапку, Иван направился дальше.
В избушке уже топилась печь. Ветер споро подхватывал смолистый дым из трубы. Иван разогрелся на ходу и вошел в свое новое жилье в самом добром настроении. Ему было приятно, что его ждали здесь, и он сказал хлопотавшему у облупленной печи Миргену:
— Живем как у бога за пазухой! Ни в сито, ни в решето!
В избушке было просторно. Из прихожей дверь вела в оклеенную голубыми обоями гостиную, а далее были спальни. В гостиной сладко похрапывал во сне пропахший табаком Казан. Его винтовка лежала на полу рядом с ним.
— Эй! — встрепенулся Казан от скрипа двери. В пустых комнатах гулко разнесся его голос.
— Спи, — успокоил Иван.
— Спать надо, парень, — в сладком тумане отозвался тот, переворачиваясь на спину.
