— Голодная лошадь, кто о ней позаботится?
Соловьев молчал, тогда Казан настырно повторял свои тихие, тягучие слова и добавлял при этом:
— Если лошади худо, то худо и человеку.
Мирген согласно кивал жестковолосой головой, но тут же говорил с протяжным вздохом:
— Ехать, оказывается, надо.
Казан останавливался, сходил с коня и не спеша подтягивал подпруги и пучком жесткого ковыля вытирал конскую спину и стегна. Понимая эту нехитрую уловку, Иван и Мирген терпеливо поджидали Казана. Иван чувствовал, что погоня идет за ними и единственное спасение — в стремительном броске к тайге, куда красноармейцы вряд ли посмеют сунуться и где во всяком случае можно как-то обмануть преследователей.
День тек на избыв, но в белесом небе все еще разбойно бушевало солнце, другое солнце катилось рядом со всадниками по речным плесам, по голубой пряже Черного Июса, лишь изредка пропадая за пышными купами деревьев. А на речных перекатах второе солнце дробилось на тысячи мелких бляшек, которые качались, искрясь на стремительной чистой воде. В воздухе не было ни единой прохладной струйки, под которую можно было подставить лицо, распахнутую грудь или липкие от пота руки.
Когда на противоположном берегу реки, на самом косогоре, неожиданно показались выстроившиеся в перепутанные шеренги избы большого подтаежного села, все слегка расслабились, почувствовав себя увереннее — тайга-то совсем рядом! — и Казан принялся что-то весело насвистывать себе под нос. Это были старинные, знаменитые на всю Сибирь Чебаки с высоким, затейливо украшенным резьбой домом Иваницкого посреди, на который нельзя было не заглядеться, так он красив, так изящен и огромен. Иваницкий лично участвовал в проектировании и строительстве этого дворца, отчего дворец был по-особому дорог ему, так дорог, что, уезжая, золотопромышленник плакал навзрыд, нежно оглаживая его фигурную, ласкающую взгляд вязь. Сейчас здесь помещался детский приют, в нем жили беспризорники, собранные по селам и улусам окрестных волостей.
«Вот бы где поселиться да пожить всласть», — завистливо пронеслось в голове у Соловьева, и он тут же криво усмехнулся этой несбыточной мысли. Он ведь никто, он теперь хуже тех, кто в тюрьме, потому что бежал, он как чумной теперь, и так будет, пожалуй, всегда. И пусты, никчемны его глупые мечтания, и сам он несчастен и одинок, несмотря на этих двоих, они не в счет, они покинут его в любой день и час.
И все-таки на виду у Чебаков нужно было принять какие-то меры предосторожности. Иван строго сказал дружкам, чтобы спрятали винтовки под потники седел. Без оружия их могут принять за мужиков, возвращающихся с покосов. На открытом поемном лугу их никто не встретил, но зато когда всадники, следуя очередному изгибу Черного Июса, нырнули в непроглядную дурнину черемушника, они вдруг услышали гулкие выстрелы на другом берегу и тонкое, осиное жужжание пуль над головой. Выходит, что их все-таки засекли. Вступать в перестрелку было бессмысленно и опасно — преследовать их мог целый отряд, поэтому Иван поторопил своих дружков. Так под пулями они доскакали до березовой рощицы, которая была уже верстах в двух от Чебаков, и только здесь успокоились.
Через полчаса всадники были у брода. Раздвигая норовящие ударить по лицу упругие ветви чернотала, по хрустящему крупному песку выехали к самой кромке воды и, не задерживаясь ни на минуту, начали переправу через поблескивающий зыбью Черный Июс, здорово мелеющий здесь в летние месяцы. Мирген знал эти места и, преодолев быстрину, первым оказался на другом берегу, даже не замочив своих легких сапог. Следом быстрые кони так же уверенно вынесли по кочкам на берег Соловьева и Казана.
— Ладно доехали, однако, — разбирая растрепанную гриву монгола, сказал Казан.
Маралья тропа, на которой они вскоре оказались, изрядно повиляв, привела к ручью. Обойдя кремнистые выступы скал и обомшелые груды булыжников, Гнедко остановился и навострил уши. Иван невольно потянулся рукой к нагану, подозрительно приглядываясь к качнувшимся стрельчатым веткам рябины.
— Зверь по песку шел, шибко пить захотел, — шепнул за спиною Казан.
Зверь сейчас не страшен Соловьеву, пусть это даже сам хозяин тайги — медведь. Иван бежал от людей, они ищут его, и что помешает им расправиться с ним? Может, вот только эта тайга, эта невообразимая глухомань, где человека так же трудно отыскать, как иголку в стоге сена.
В приречном лесу было тепло и влажно, словно в бане, тень нисколько не холодила, вокруг сновало множество прожорливых паутов и мух, они ослепляли коней и всадников, настырно гудя, лезли в рот, в ноздри и уши. Иван сломал березовую ветку и принялся неистово махать его вокруг себя, а Казан и Мирген только посмеивались над ним, они как ехали, так и продолжали ехать, не только не спасаясь от гнуса, но и совершенно не обращая внимания на него — привыкли к нему с детства, с той самой поры, когда помогали взрослым пасти стада. Они всегда удивлялись рассказам, как гнус заедал людей до смерти.
