— Хитрая, — не разжимая зубов, беззвучно рассмеялся Мирген и вдруг странно, словно мертвец, закатил глаза под лоб и стал тяжело сползать с табуретки.
Сима бросилась к нему и успела подхватить его под мышки, но сидеть он уже не мог. Что-то спрашивать у него сейчас не имело смысла.
Миргена с трудом оттащили на прежнее место под навес, и он долго отлеживался на усыпанном стружками верстаке. А когда к вечеру немного пришел в себя и, жалобно постанывая, попросил еще водки, Татьяна, как бы дразня его, сказала:
— Признавайся, куда ездил.
— Далеко был, — еле ворочая языком, произнес он. — Оказывается, доехал.
— В Ключике? — с непреодолимым чувством брезгливости, понимая, что с пьяницей церемониться нечего, спросила Сима.
— Был, однако, — Мирген сокрушенно повел круглой головой.
— Муртаха знаешь? Охотника? — нацелившись на него неподвижною смолью глаз, снова спросила Сима.
— Аха, Муртах в тайгу ходит, белку бьет, марала стреляет. Однако хворает Муртах.
— Где он живет? — вдруг теряя всякое терпение, Сима яростно затрясла руками перед самым носом Миргена.
— Аха. Поеду к нему.
Сима шумно задышала, словно бегом поднималась на крутую гриву, и сплюнула в сердцах:
— Он же ничего не скажет.
Татьяна нервно усмехнулась: а ведь хорошо, что у Ивана такой преданный друг — даже пьяный, даже во сне его не выдаст. И, подумав так, предложила подруге разумный вариант:
— Назначь встречу Ивану. Где хочешь, там и назначь. А Мирген передаст.
— Передам, — согласился постепенно трезвеющий Мирген.
Но в ту же ночь он, никому не сказавшись, исчез, прихватив с собой коня, на котором его жена чабанила у Автамона. Узнав о новой пропаже, Автамон разъярился и, не медля ни часа, заявил в сельсовет, что его нещадно обворовали и что опять, мол, ему придется отвечать перед властью неизвестно за что.
Гаврила пообещал скоро найти украденного коня. А Татьяна поощрительно шепнула отъезжавшей Симе:
— Давай прямиком в Чебаки. Там, говорят, у него родня, узнаешь про Настю. К ней он явится непременно.
Сима, церемонно поклонившись, поблагодарила Автамона за хлеб-соль, посочувствовала ему, что сельсовет задавил его несправедливой продразверсткой и налогом. Осторожно, как бы между прочим, посоветовала:
— Сбывайте скот.
— Как сбудешь? Кому?
— Ищите. И, пожалуйста, не ссорьтесь с активистами. Такой спор не в вашу пользу. И, если хотите, я сама заплачу вам за вашу корову.
— За каку таку корову? — недоуменно протянул враз подобравшийся Автамон.
— Я бы отдала Антониде корову.
— Чо? — взвился Автамон.
— Папа, она говорит дело, — спокойно произнесла Татьяна. — Нельзя тебе ссориться с Антонидой!
— Эвто еще обмароковать надо, — неохотно уступая, пробурчал Автамон. — А деньги чо? То ись они пока водятся. Имеем малость, — и спохватился: — А кто ж ты такая? Пошто разъезжаешь с левольвертом?
— Я подруга Татьяны Автамоновны. Вам же хочу только добра.
— Ишь ты. Добра… А и куды оно запропастилось, эвто добро?..
Когда возница взмахнул кнутом и ходок, поскрипывая, ринулся от ворот, Автамон долго смотрел в обтянутую новой кожанкой узкую спину Симы. Про себя он отмечал, что девка жох, мысли Симы о теперешней власти — это, ни дать ни взять, его, Автамоновы, мысли. Давно ни с кем не говорил он так честно, как с нею, и это порадовало и даже воодушевило Автамона. В душе он благодарил ее за дельный совет, а внешне ничем не выдал вдруг появившегося расположения к ней. Более того, он пробрюзжал ей вслед:
— Ездют тут всякие, скорбяшша матерь казанска. Народ смущают, прости меня, господи!
Несколько дней пробыл Дмитрий в штабе полка, был по горло занят хозяйственными делами, а когда возвращался домой, всю неблизкую дорогу, ничего не замечая кругом, подумывал о том, как там, в Озерной. Случиться могло всякое: Прииюсская тайга магнитом притягивала к себе колчаковцев. А каждый упущенный за границу бандит усиливал контрреволюционные формирования в Монголии. Рано или поздно эти формирования будут брошены против молодой Советской республики. Тревожно думалось и о Соловьеве. С ним нужно кончать, да поскорее, пока он не оброс людьми, как пень опятами, а обрастет, почувствует себя увереннее, занесется до небес, тогда с ним много будет мороки.
К счастью, в Озерной все шло по-старому, перемен никаких, если не считать, что в станице опять побывал Сидор Дышлаков, прослышавший об ачинской чекистке. Он ехал сюда с мыслью пожаловаться ей на станичную власть в лице Гаврилы, да и на Горохова тоже. Правда, был Дышлаков, как заметили станичники, много мягче, чем прежде и, не застав здесь чекистку, мирно убрался к себе в Думу.
Эта весть развеселила Дмитрия. Он решил, что нужно помириться с Дышлаковым и, может быть, подружиться. Промахи-то бывают у всех, к тому же Сидор обидчивый, малограмотный, трудно ему разобраться в сложностях текущей политики, а власти народной он предан — это бесспорно, не пожалеет крови и пойдет на смерть за Советы, такими-то людьми и нужно дорожить.
