А события шли своим чередом. У них была своя закономерность и последовательность, которые непросто было разгадать и как-то изменить. Григорий Носков, бедняк, самый сознательный из станичных безлошадников, вдруг получил от Соловьева строгое предупреждение. Бабы, ездившие в тайгу за грибами, повстречали за Белым Июсом двух конных инородцев; напугались до смерти, конечно, потому как те были с ножами и винтовками и матерно ругались, что у баб не оказалось с собой ни крошки хлеба. Так эти свирепые инородцы-хакасы, узнав, что бабы-то из станицы Озерной, велели им отвезти Гришке Носкову срочное письмо, а от кого оно, Гришка сам знает. Знали про то и бабы, так как дружба Гришки с Иваном Соловьевым ни для кого в степи не была секретом.
Прочитал Григорий то письмо, осунулся весь. И сразу не мила стала убогая, подгнившая со всех сторон, потому и осевшая в крапиву его избушка. И вспотел он, словно в бане, и как шальной кинулся в улицу искать комбата. Он бежал и думал, что вот и пробил его час и уже ничего не изменить в его судьбе. Он не каялся ни в чем, да и не в чем было ему каяться, случись начинать жизнь сначала, он бы, пожалуй, прожил ее так же. Может, не стал бы только свидетелем расправы Дышлакова с Автамоном, взял бы да умотал куда-нибудь подалее, на самый край белого света, чтоб никого не видеть и чтоб тебя никто не видел.
Григорий настиг комбата у готового тронуться парома. Дмитрий сразу понял, что с Григорием приключилось неладное, столько в его странном облике было растерянности и подавленности. Дмитрий знал Григория, как смелого и обстоятельного казака, такой не станет без причины поддаваться панике.
— Ну что? — участливо спросил комбат.
Григорий отозвал командира в сторону, воровато огляделся, закачал пудовою головой и выдохнул:
— Вот что!
И полез в заскорузлый картуз за бумажкой. Он достал ее и одним движением руки разгладил на животе и торопливо подал Дмитрию, словно та бумажка вдруг жарко лизнула его, будто язык пламени.
— Живее, комбат! Отчаливаем! — после некоторой паузы зычно слетело с парома.
Дмитрий отмахнулся: плывите, мол, без меня. Затем заглянул в записку и внимательно посмотрел Григорию в глаза:
— Обыкновенное письмо. Ну вроде бы и угроза… Да ты не бойся!
Григорий сердито выхватил у него записку. Он явно досадовал на себя, что вот обратился к человеку за советом, а человек оказался не тот, заподозрил Григория в трусости. Дурной ты, комбат, одно — с оружием идти в цепи, а другое — бессмысленно подставлять лоб под вражью пулю.
Дмитрий понял состояние Носкова, постарался поскорей успокоить казака. Не станет же Соловьев проливать невинную кровь из-за какого-то Автамона.
— Ны. Еще как станет, — набычившись, упрямо проговорил Григорий.
Дмитрия взорвало, как ящик пороха — это бывало с ним в трудные минуты жизни:
— Тогда подымем руки! Предадим революцию?
Досада на себя помогла Григорию понемногу справиться с охватившим его волнением. Напрасно он сейчас обижается на комбата. Ну что еще мог сказать ему комбат в этой обстановочке? Тут самому нужно решать, что делать, только самому. И в душе вдруг поднялся неукротимый гнев на Ивана: ведь другом был, ну это мы еще поглядим кто кого! Не боюсь я ни тебя, Иван, ни твоих приятелей, так ты и знай.
— Нельзя же нам отступать перед контрой! — по-прежнему горячо произнес Дмитрий, усмиряя задурившего коня. — У нас должна быть крепкая рабочая хватка.
— Я понимаю.
И все же Григорий ничего не понимал. Надоело ему воевать в мировую и в гражданскую, да и не завоевал он себе ничего. На шумных митингах и собраниях обещали ему богатство, а жрать-то до сих пор нечего. Словами сыт не будешь. А убьют Григория, жена сразу помрет с голоду, никто ей не поможет. Все говорят: потерпи, скоро, мол, справедливый раздел земли и скота будет. Но, видно, далеко кулику до Петрова дня. Колотишься, бьешься, а с сумой не разминешься.
Григорий задумался и так стоял некоторое время, глядя неподвижными глазами на плывущий по легкой зыби паром и на сизый простор за рекою. Он ждал от Дмитрия еще каких-то слов, но тот молчал, тоже думал, как поступить Григорию в этом случае. В конце концов не выдержал Григорий — заскреб ногою песок и грустно сказал:
— Будет ли прибыль кому от моей безвременной кончины? А Иван не промажет. И хитер он, хитрее лисы. Может, вон из кустов подглядывает.
— Ложись в могилу живой! — все еще с раздражением сказал Дмитрий.
Григорий встрепенулся и сделал вид, что не расслышал ядовитый комбатов совет. Он насупил брови и так стоял, как будто что-то вспоминая, и сказал, усмехнувшись:
— Я стрелок. На двадцать шагов в муху вмажу!
Он швыркнул крупным носом, по-военному четко повернулся и пошел на бугор, прочь от реки. Пройдя несколько шагов, остановился. Он хотел что-то сказать Дмитрию, но, видно, осмыслив только что состоявшийся разговор, лишь махнул рукой. Теперь он не спешил и двигался вроде бы уверенно, подняв лохматую голову.
