Но Дмитрий, наблюдая за ним, знал, что Григорий оказался в незавидном положении: он не обретет покоя до тех пор, пока не будет покончено с бандою Ивана Соловьева. Бандитам терять нечего, их руки уже в крови, они не станут сдерживать себя — одним убитым больше, одним меньше — не все ли равно.
Григорий ровным шагом прошел по песчаному бугру и скрылся за ближней к переправе избушкой. Только тогда комбат медленно повел коня к дощатому припаромку, испытывая острое чувство вины перед Григорием за то, что, занятый малозначительными отрядными делами, до сих пор не выследил Соловьева. Завтра же он плюнет на все свои хозяйственные заботы и приступит к планомерному поиску банды.
А Григорий с этого дня отошел от общественной суеты, на станичной сходке вдруг промолчал, что было на него непохоже, и хотя как и раньше не снимал шапку перед Автамоном, ссор с Пословиным уже не заводил. Эти перемены не ускользнули от неусыпного внимания Автамона, он стал подбирать Григорию работу полегче, а платил ему побольше, чем другим, однажды подсел к нему, когда тот на крыльце починял хомут, и напрямки предложил:
— Бери, Гриша, пяток овец. Рука у меня легкая, забогатеешь.
Думал, что батрак обрадуется скотине. Но овец Григорий не взял — решил не предавать станичную бедноту. В нем нисколько не избыла жгучая ненависть к мироедам, но он теперь ни при каких обстоятельствах не выказывал ее. Понимая, что банде долго не просуществовать, он, затаившись, ждал соловьевского конца. Когда же кто-то ночью у околицы выстрелил, приняв шелохнувшийся куст за бандита, Григорий стремглав бросился прятаться в картошку, долго пролежал там голым животом на росной земле, вслушиваясь в долетавшие до него подозрительные звуки, а утром явился к Дмитрию белый, с красными от бессонницы глазами и чуть не плача попросил:
— Ны. Нету мочи. Дай винтаря, комбат.
Винтовки для Григория в батальоне не нашлось, но Дмитрий поставил неподалеку от его избушки тайный караул. Это была существенная мера, Григорий достойно оценил ее. Он стал вроде бы поспокойнее, опять чего-то загоношился с неуемной беднотой.
Но тут к станичной многолавке, полной народа субботним вечером, была подброшена записка, адресованная теперь уже самому комбату. В ней было криво, с нижнего угла листа на верхний, и не очень-то грамотно нацарапано карандашом:
«Забудь про учительшу, Горохов. А караул твой в конопле у Носкова сымем, так и скажи Гришке. Пусть опасается.
К сему Иван Соловьев»
В Думе на светлый праздник Покрова женился волостной писарь Сашка, парень высокий, с густыми, расчесанными на пробор волосами и беспокойным, немного шалым взглядом. Не одна девка сохла по нем в этом, да и в других селах — что и говорить, выбор у него был богатый. А женился Сашка на квартирантке — четырнадцатилетней Марейке. По закону, так рано бы ее замуж, но девке самой того страшно захотелось, а Сашка, недаром он писарь, прибавил ей в какой-то бумажке пару годков — вот и вышло все ладом да порядком. Если б кто и захотел оспорить Сашкину хитрость, то не смог бы, так как девка родилась далеко отсюда, родители ее померли один за другим от тифа, осталась лишь одна тетка Настя, которую с трудом и разыскала Марейка.
С полгода назад тетка с племянницей приехали в Думу и определились на квартиру к Сашке, а жил он с матерью в крестовом доме в центре села, дом этот когда-то принадлежал купцу, да в переворот купец бежал, и дом задарма достался волисполкому.
Марейка пуще всего на свете хотела, чтоб свадьба была непременно с бородатым попом, с кольцами, с певческим «Господи, помилуй» — короче говоря, с венчанием по всем правилам. Еще в детстве она была в церкви на чьем-то венчании и ее поразила тогда пышная, удивительно таинственная торжественность обряда, и затем через годы при одном лишь воспоминании об этом Марейкина душа млела и трепетала, как свеча на сквозном, густоструйном ветру. Потому-то и поставила она венчание в церкви первым и самым главным условием свадьбы, а характер у Марейки был своенравный, строптивый, не терпела она, когда ей хоть в чем-нибудь прекословили. И, по-лебединому выгнув свой тонкий стан, грудью поперла на вконец озадаченного Сашку и сердито захлопала зелеными глазами.
Сашка же уперся, как уросливый конь: не хотел он иметь какие-то дела с противной революции церковью, а более того — с попами. Всяк посторонний, услышав перепалку жениха с невестой, мог бы подумать, что вот, мол, Сашка не верит в бога и правильно, что не поступается этим своим принципиальным безверием: порядочный человек, чтоб его уважали, всегда должен держаться только одного берега, нельзя ему жить в согласии с теми и другими.
