Народу набилось за столом изрядно — пришли и незнакомые, это было ничего, у всех так случалось на свадьбах. Настя тихонько села на углу застолья, но Дышлаков нацелился на нее, выдернул оттуда и усадил рядом с собой.
— Цыц, шустрая. Полюби-ко меня! — капризно сказал он, ущипнув ее.
Настя срезала Дышлакова выразительным взглядом. С преувеличенным удивлением он покачал головой и медленно проговорил сквозь зубы:
— Ну и ну! Каральки гну!
Он почти ничего не ел, а пил много и все норовил разговорить Настю, непременно добиться бабьего игривого расположения. А когда же с налета это ему не удалось, он постучал пальцем по краю стола и строго предупредил ее:
— Не шумитя! Не будя тебе с Ванькой счастья!
— Не будет, так и не надо, — грустно, с затаенной болью отозвалась она.
— Пошто ж это? Всем надо, а тебе вдруг нет? — Дышлаков крадучись опустил руку к Настиному округлому колену. — К примеру, я с бабами управляться очень даже могу и уважаю. Не шумитя!
Она молча убрала его тяжелую руку и одернула юбку, но это не остановило, а лишь распалило Дышлакова. Видно, не привык он к решительным отказам, да еще бы девкой была Настя, а то ведь перебрала мужиков, поди, и не перечесть.
— Забудьтя свово Ваньку!
Настя сверкала глазами и отбивалась от ухажора как только могла. Их борьбы вроде бы никто и не замечал: вокруг вразнобой звенели рюмки, слышалось громкое чавканье, кто-то икал и кто-то тонко хихикал. И как положено, над застольем то и дело взлетало визгливое «горько». Его выкрикивали одинаково пьяные бабьи и мужские голоса. И тогда Сашка подгребал к себе и неистово нацеловывал в середину губ свою молоденькую невесту, и жутко лопалось его великое терпение, и, желая некоторого облегчения, униженно звал он ее в темный чулан хоть на минутку. Она же, красная от вина и общего внимания, откинув голову, заливисто смеялась и старалась ухватить Сашку за нос.
— Не пойду! — кокетливо упрямилась Марейка.
Утихомирила Сашку его хитрая, все замечающая мать.
Вынося на стол из-за Сашкиного плеча тарелку с малосольными огурцами, тихонько пристыдила его:
— Ночь будет на это.
Сашка недовольно крутил разноцветными — зеленым и синим — глазами и морщил прямой, с раздутыми крыльями нос. Но ослушаться матери на этот раз не решился.
— Пусть спляшет невеста! Можеть, хромая! — крикнул кто-то из гостей.
Бабы нестройными голосами затянули песню про жениха, изменившего своей возлюбленной. Бабы жалели обманутую молодицу, лили слезы над ее незавидной судьбой.
— Сколь им денечков, столь и сыночков! Сколь ночек, столь и дочек, — звонко пронеслось над столом.
А Дышлаков скреб ногтями коробку маузера:
— Не пожалеетя, Настя!
— Отстань! — она пихнула его в широкую твердую грудь и сама откачнулась от него. Затем, сообразив, что напрасно крикнула на Дышлакова, чем разозлила его, нужно было просто молчком перейти на другую сторону стола, — она решила сгладить допущенную оплошность и вдруг звонко затянула песню. А бабы вокруг неистово визжали свое, дойдя до того самого куплета, в котором говорится о жестокой, но справедливой мести обманутой невесты. Нет, невеста не простила дружка — это было не в ее характере, она была «ндравная» и потому прикончила его кинжалом, пусть теперь сажают ее в тюрьму:
Жалобно звенели оконные стекла, и в углу, под темными образами, пугливо метался красноватый огонек лампадки. А потом вскипел общий гомон. И тогда Настя ударила по столу кулаком, и этого оказалось достаточно, чтобы все разом притихли, и в тяжелой, напряженной тишине горницы зазвучал рыдающий, полный тоски Настин голос:
Настя, медленно раскачиваясь, пела об Иване, о нескладной его судьбе, и первым понял это Сидор Дышлаков, он вскочил, грохнув шашкой о край стола, но снова упал на табуретку, и его нижняя челюсть отвисла, открыв ряд неровных зубов.
— Зарублю, стерьва! — ухватился рукой за рукоять шашки. — Заткни рот онучей!
Застолье разом шевельнулось и застыло, одна Марейка ничего не поняла в происходящем, она презрительно фыркала, заехав рукавом нового сатинового платья, желтого с белыми и алыми цветочками, в подтаявший говяжий холодец.
А Настя ничего не видела вокруг, ничего не хотела видеть. Ей было тошно гулять без Ивана, да и то сказать — он никогда не был так близок ей, как сегодня, когда рядом с нею сидел тот, постылый, которому они, Иван и Настя, были обязаны случившейся бедою и долгой разлукой. И вне себя от кипучей хмельной дерзости, она снова запела, еще громче, наперекор Дышлакову и всему-всему на свете:
И стерва же Настя, в самом-то деле, ух и стерва! Она играла с огнем: дразнила Сидора Дышлакова.
— Супротив кого претя? Супротив всего народа! — страшно скрипнул он крепкими, как сталь, зубами.
