— У Саймона посттравматическая амнезия, — начал он.
— Насколько серьезная?
— Катастрофическая.
Она поискала на его лице хоть какой-то отзвук эмоций и, ничего похожего не обнаружив, сказала:
— Не хочу показаться навязчивой, но… ты все еще имеешь на него зуб?
— Да нет же, дело совсем не в этом!.. — почти выкрикнул он. Вопросы Грейс обнажали те его чувства, которые он много лет скрывал — даже от себя самого. Скрытность была его защитным механизмом, а возвращение брата разбередило раны, которые, как он думал, давно зарубцевались. Он тяжело вздохнул. — Это не семейные распри, — проговорил он наконец. — И не соперничество братьев, и не мелкая ревность.
Она ждала, не отводя глаз, таких ясных и синих, таких доверчивых, что он почувствовал себя полностью обезоруженным любовью к ней:
— Я давно должен был рассказать тебе, Грейс…
— Но вместо этого на двадцать пять лет спрятал это внутри себя и боялся выпустить джинна из бутылки.
Он помолчал, потом кивнул.
Она обвила его руками. Ее волосы были еще влажными, тело теплым и ароматным после душа.
— Ты знаешь, где меня найти, если понадоблюсь.
Он посмотрел на нее с удивлением:
— Но у вас же будет прием, доктор.
Грейс рассмеялась. Она и не думала дразнить его:
— Все равно приезжай! Только при условии, что не будешь допрашивать моих пациентов и пугать мою переводчицу.
— Дорогая, ты уверена, что справишься? — спросил он. Ведь прошли всего одни сутки, как она обнаружила жертву убийства, а теперь еще думает о его проблемах, озабочена его состоянием.
— Я хорошо выгляжу? — Она отодвинулась от него, чтобы он мог лучше рассмотреть, и, по правде говоря, выглядела она более чем хорошо: кожа как будто излучала легкий свет, глаза лучились, словно это не ее мучили всю ночь кошмары, а блестящие, роскошные волосы, все еще влажные после душа, приобрели цвет осенней листвы.
— Грейс…
Она приложила палец к его губам:
— Перестань тревожиться обо мне.
Он не мог этого сделать, но понял, что спрашивать ничего не надо. Она оделась, досушила волосы, и они разъехались из дома каждый на своей машине в дружелюбном, пусть и настороженном молчании.
В следственном отделе яблоку было негде упасть. Было еще только семь тридцать, поэтому наскоро поглощались бутерброды, сандвичи и шоколад. Две-три женщины предпочли более здоровый рацион — фрукты. Столы были заставлены чашками, издававшими специфический запах плохого кофе, купленного в автоматах. Рикмен нервничал. Бессонная ночь, крепкий кофе чашка за чашкой и адреналин в избытке — вот с чего он начинал руководить первым в своей жизни расследованием особо важного дела.
Уровень шума повысился по сравнению со вчерашним вечером, что Рикмен посчитал добрым знаком. Это означало, что его сотрудники воодушевлены, а энтузиазм — залог высокой результативности. Это также значило, что люди, познакомившиеся лишь вчера, постепенно превращаются из разношерстной толпы в коллег. Они уже больше не выясняли, кто из каких подразделений откомандирован, и не доказывали друг другу, что каждый знает больше фактов дела. Сегодня они были игроками одной команды.
В дальнем углу комнаты Рикмен увидел компанию довольно мрачных и невыспавшихся полицейских. Это были те, кто во главе с Фостером совершили набег на восьмой округ Ливерпуля с целью опроса ночных бабочек. Они проработали далеко за полночь и сейчас угрюмо зыркали покрасневшими глазами.
Надо начать с группы Фостера, поддержать их, дать понять, что проведенный ими поиск хоть и оказался бесплодным, но был очень важен, и таким образом сразу изгнать с совещания негативный настрой. Он подозвал Фостера.
— Большой жирный нуль, босс, — доложил Фостер. Спал он меньше пяти часов, тем не менее был гладко выбрит, а волосы тщательно уложены — как всегда. На нем была свежая, тщательно отглаженная рубашка с коротким рукавом, призванная демонстрировать его загар и незаурядные бицепсы. — Девчонка всего несколько дней как появилась на панели. И ни черта не преуспела в ремесле — была слишком застенчива. Никто из девиц ее толком не знал. Никогда не видели ее с сутенером. Никогда не спрашивали, откуда она. И ни одна не видела ее в ночь убийства…
— Короче, вы бились головами в кирпичную стену.
— Причем с громким стуком. Но я не думаю, что девицы заранее сговорились молчать. Как считаете, Наоми?
Ли Фостер ни в чьей поддержке не нуждался, но Рикмен понял, в чем дело: сержант подбивал клинья под детектива Харт. Спрашивая ее мнение, он делал некий дружеский жест в надежде на нечто большее, чем дружба.
— Она никогда ни с кем из них и словом не перекинулась, сэр, — сказала Харт. — Ни разу рта не раскрыла.
— По крайней мере для того, чтоб заговорить, — вмешался Фостер — он просто не мог удержаться от грязных намеков.
Это вызвало смешки, однако Рикмен заметил, что Ли потерял несколько очков, которые заработал накануне вечером у Наоми Харт.
Она глянула на Фостера с неприязнью и добавила:
— Я подумала: может, она была глухонемой?
Рикмен согласился:
