— Тяжелый день. Авария на дороге. Ребенок умер… — Она проглотила комок в горле. — Ему было два годика.
Наталья вздрогнула, как будто увидела трагедию воочию.
— Это ужасно, Грейс, мне так жаль.
— Да, это трагедия, — вздохнула Грейс, но разговаривать было некогда — за дверью ее помощи ожидала очередь пациентов, — и она спросила: — Кто следующий?
— Еще минутку. Можно?.. — попросила Наталья.
Грейс посмотрела на подругу. Ее лицо, казалось, осунулось со вчерашнего дня, чудные миндалевидные глаза запали.
— По поводу вчерашнего… — начала Наталья. — Мне не следовало так кричать на тебя.
— Ты хочешь поговорить об этом? — спросила Грейс, принимая невысказанные извинения.
— Я встречалась с Мирко Андричем вчера вечером. — Наталья покраснела и поспешила добавить: — Мы просто поговорили. Думаю, теперь все будет хорошо.
— Вы пришли к взаимопониманию?
— Взаимопониманию… — повторила Наталья. — Да, пришли.
Следующим пациентом был неулыбчивый молодой литовец, Якубас Пятраускас, очень плохо владевший английским. Он сел и схватился за сиденье стула обеими руками. Грейс представила Наталью и объяснила, что та будет переводить с русского. Найти знающих литовский язык было трудно, а большинство литовцев худо-бедно говорили по-русски. Якубас согласно кивнул, избегая смотреть доктору в глаза.
— Чем могу вам помочь? — спросила Грейс.
— Я здесь два года, — начал он по-русски.
Грейс слушала Натальин перевод, это была тщательно подготовленная речь, и, пока он ее произносил, нервно ерзал на месте.
— Он пробыл здесь два года, хотел получить статус беженца, — переводила Наталья. — Говорит, что подчинялся всем правилам: ходил на уроки английского, не работал.
Якубас был предупрежден своим солиситором, что ему следует готовиться к репатриации. Грейс знала, что за этим последует, и знала, что ничем помочь не сможет. Это была история, которую она слышала множество раз с незначительными вариациями: люди терпеливо ждали иногда по четыре года, только чтобы получить отказ в ответ на свое прошение о предоставлении убежища. Они шли к Грейс в надежде найти медицинскую лазейку, чтобы остаться в стране.
— Извините, — сказала она. — Я не могу изменить закон. Я не могу вам помочь.
Наталья перевела.
Пятраускас заспорил с ней. Наталья уставилась на мужчину, а Грейс удивилась: он что, угрожает?
Наталья повернулась к Грейс:
— Он говорит, что вы можете.
— Я всего лишь врач, — стала терпеливо объяснять Грейс. — Если у вас заболевание, которое невозможно вылечить в Литве, либо оно мешает вам выехать…
Молодой человек, не отрываясь, смотрел на Наталью, а та опустила глаза в блокнот, покрывшись лихорадочным румянцем и прерывисто дыша. Она явно не все перевела.
Грейс нахмурилась:
— Объясни ему…
Но Якубас перебил ее, заговорив быстро и резко, забыв, что он пришел к врачу, и обращаясь только к Наталье.
Она сердито отвечала, а изумленная Грейс переводила взгляд с одного на другого. Наконец она смогла вставить:
— Достаточно. Это медицинское учреждение. Если вы больны, я постараюсь вам помочь. Если же нет, я должна буду попросить вас удалиться.
Якубас резко встал, пробормотав еще несколько слов на русском, затем перевел взгляд на Грейс:
— Спросите ее, почему она еще здесь. — Его английский, хоть и с сильным акцентом, был, оказывается, довольно беглым. — Почему она в Англии, когда ей уже неопасно возвращаться на Балканы?
— Выйдите, пожалуйста, — потребовала Грейс спокойно, но твердо.
Мужчина сверлил ее взглядом, на его лице появилось презрительное выражение, и на мгновение она испугалась. Но он развернулся и вышел. По пути сорвал со стены один из плакатов, скомкал в руках и швырнул на пол. Грейс подошла к двери и заперла ее.
Наталья продолжала сидеть, глядя в чистый лист блокнота.
— О чем он тебе говорил? — спросила Грейс, чувствуя, что дрожит.
— Я переводила. — Она не поднимала глаз.
— Явно не все.
— Мне нужно покурить, — сказала Наталья и встала, но Грейс ее остановила.
— Останься, нечего от меня сбегать.
Та насупилась:
— Я хочу курить.
— Это отговорка. О чем вы спорили?
Наталья смотрела в сторону, сжав губы так, будто боялась, что вопреки ее желанию они выболтают секрет.
— Что он имел в виду, говоря про возвращение на Балканы?
Наталья улыбнулась. Улыбка была печальной.
— У нас на Балканах есть поговорка: «Правда — истинная ложь». — Она вздохнула. — Я не хочу лгать тебе, Грейс. Пожалуйста, не задавай вопросы, на которые я не могу ответить.
Была уже середина дня, когда Джефф Рикмен выкроил время, чтобы осуществить свой план по «ограничению домыслов в прессе», о котором он говорил Фостеру. После появления Мирко Андрича в телепередаче все захотели взять интервью у красивого серба, говорившего так искренне. Местные газеты напечатали его фото с доброжелательными комментариями, а в радиовыпуске новостей он был назван выразителем интересов беженцев.
