Ее глаза расширились, и она теснее стянула сорочку на шее. Она была еще слишком юна, чтобы владеть искусством обмана, и Рикмен смог прочитать все те мысли, которые пронеслись в ее голове в эти короткие секунды.
Она была напугана. Знала, что, когда Джордан вернется, ей не поздоровится: синяки на руках были свидетельством его зверского нрава. Она сомневалась, а не врет ли Рикмен, чтобы запугать ее. Она бросала короткие взгляды в сторону лестницы, как будто прикидывала, сможет ли убежать от Джордана и спастись.
— Я могу забрать тебя отсюда, — сказал Рикмен, — найти тебе место в хостеле[50].
Этого не надо было говорить: она уже жила в хостеле раньше и не испытывала удовольствия от этого опыта.
— Класс! — сказала она. — Лучшая помойка в мире.
Рикмен улыбнулся:
— Уютный уголок на помойке лучше, чем житье у Джордана.
Она скрестила руки:
— Спасибо! Я уж здесь пока помучаюсь.
Рикмен пожал плечами и направился к лестнице:
— Оденься. И не говори потом, что я тебя не предупреждал.
Девушка ходила за ним по пятам из комнаты в комнату, с этажа на этаж, но больше не делала попыток остановить. Конечно же, он ничего не нашел. Криминалисты прочесали здесь все, когда была установлена связь Джордана с Софией Хабиб. Поэтому Рикмен и не ожидал обнаружить никаких улик, подтверждающих причастность сутенера к убийствам. Да и обыск был несанкционированный, поэтому, даже если бы он что-то и обнаружил, эти улики не приняли бы на суде в качестве доказательств. Но монотонная работа отвлекала от мыслей. Мысли вызывали новый прилив душевной боли, не менее реальной, чем физическая.
— Как тебя зовут? — спросил он и тут же остановил: — Хотя не надо. Все равно соврешь. Да и потом, это не имеет никакого значения. Он снова изменит твое имя, когда отправит на панель.
— Никогда! — выкрикнула она. — Лекс любит меня!
Он взялся за свое запястье, намекая на ее синяки:
— Он так и сказал, когда подарил тебе это?
Она зло уставилась на него. Бешенство и ярость на лице говорили, что до нее стала доходить правда.
— Всем своим девушкам он говорит, что любит их, — продолжал Рикмен. — Спроси Дезире. Она была его девушкой когда-то. Думаю, она была с ним дольше всех — целых полгода. Он стареет, и с возрастом его привязанности становятся все короче. По моим прикидкам, Лекс отправит тебя на панель еще до Рождества.
Он подошел к окну. Уже где-то вопили полицейские сирены, а Джордана и близко не было.
— Спроси Дезире о вечной любви Джордана. У вас с ней много общего, вы даже чем-то похожи. Сможете поделиться своими историями, синяки сравнить.
— Ты козел, — прошипела она. Глаза опять были на мокром месте.
Он разбивал ее мечты. Во власти чувств она несколько недель мечтала о том, как Джордан будет ее баловать и лелеять, во всем потакать. Джордан ей врал, а она ему верила, потому что это было лучше, чем правда, о которой она догадывалась.
Сирены стали слышнее. Кэтрин-стрит, предположил он. Он молился, чтобы полиция промчалась мимо, подарив ему всего несколько минут наедине с Джорданом. Это все, чего он хотел.
Девушка заметила, что он прислушивается, и бросилась к окну. Внизу мигали сполохи патрульных машин.
— Ну что, добился? — взвизгнула она, повернувшись к Рикмену. — Теперь о нас все болтать будут. Да он же убьет меня!
— А может, он не узнает, — сказал Рикмен. Жажда мести вспыхнула в нем лихорадочным жаром. — Ты только скажи, где он, а об остальном я уж сам позабочусь.
Девушка попятилась:
— Ты что, сумасшедший?
Они услышали шаги на лестнице, и в дверь ввалился Фостер. Девчонка бросилась к нему.
— Он чертов псих, этот тип. — Она обогнула Фостера и выскочила на лестничную площадку. — Он хочет убить Лекса.
Тон Фостера был примирительным.
— Тебе не надо бы здесь находиться.
Рикмен ухмыльнулся:
— Я же говорил тебе… — Его взгляд переместился за Фостера.
В дверном проеме стоял старший инспектор. В черном пальто и перчатках он выглядел как владелец похоронного бюро. Хинчклиф осмотрел комнату, чтобы убедиться, что ничего не повреждено.
Рикмен перевел взгляд на Фостера. «Какая преданность!» — подумал Джефф.
— Тебе надо домой, Джефф, — сказал Хинчклиф. В его голосе не было гнева, только мягкий укор и что-то еще, возможно, сочувствие.
— Нельзя… — Рикмен запнулся. «Слишком много всяких нельзя: нельзя вернуться домой, нельзя поверить, что она мертва, нельзя понять тех, кто уничтожает красоту, нельзя остановиться, иначе меня разорвет на куски».
— Мне нужно быть здесь, сэр, — начал он снова. «На этой территории. Работать, вести расследование, искать убийцу Грейс».
— Нет, — ответил Хинчклиф.
— Сэр…
— Тебе нельзя вести это дело, Джефф.
Опять — нельзя.
— Что же мне делать? — спросил он. — Идти домой и…
«Думать, как Грейс лежит в Натальиной квартире, а с ней работают, как с любым другим трупом в любом другом расследовании?» До сих пор у него перед глазами стоит этот ужас — ее лицо, обернутое в пластик. И как он войдет с этой врезавшейся в сознание картинкой в дом, где каждая комната хранит память о Грейс?
— Нельзя… — Он остановился, пытаясь подавить спазм в горле. — Нельзя… мне… домой.
— У тебя нет друзей, родственников?
