— Господи! Опять новая серия, — вздохнула жена. — Береги себя!
Беречь себя! Нет, не такой он человек. Недаром ему всегда доверяли самый трудный участок. Недаром он имеет грамоту и вымпел «Лучшему испытателю предприятия». Это всё, конечно, чего-то стоит. Все труднее внутренне собираться. Да и внешне тоже. Нет-нет да и дрогнет рука. А в нашем деле...
Так думал испытатель, шагая к проходной.
— Нелётная погода, — пробормотал он. взглянув на небо.
В проходной вахтёр хлопнул его по плечу:
— Ну, ни пуха!
В эллинге сверкали алюминием изделия новой серии. Брезент цвета хаки радовал глаз. Испытатель крякнул и привычным движением развернул первое изделие.
Он лег на него и посмотрел на секундомер. Согласно программе испытаний лежать полагалось полчаса.
В день он испытывал шестнадцать раскладушек.
Интурист решил, что это театр, и присоединился к зрителям.
Внутри его раздели, но программки не предложили. Вместе со всеми он вошел в зал. Сцена была без занавеса, декорации уже стояли и, когда вышли актеры, интурист приветствовал их аплодисментами.
Пьеса, видимо, была психологическая. Главный герой поднялся и говорил целый час, прерываемый овациями. Когда он кончил, все встали, хотя интуристу показалось, что это излишне.
Потом действие по замыслу режиссера перекинулось в зал. В нужный момент зрители поднимали руки, держа в них маленькие картонные карточки. Чтобы не выделяться, интурист поднимал руку с зажатым между пальцами долларовым билетом. Один раз он ошибся и поднял руку не в том месте. Ничего, всё обошлось.
В перерыве к нему подошел молодой человек с микрофоном и спросил:
— Каковы ваши впечатления от решений?
— Олл райт, — сказал интурист. — Очень карашо. Это есть большой искусство. Это есть реализм. Не то что у нас, в Америка.
Уже в родильном доме он написал жалобу на плохое обслуживание, отказался от матери, взял псевдоним и потребовал свободы печати. Пробыл он там неделю, питаясь исключительно жевательной резинкой. Уходя, хлопнул дверью и поселился где-то на чердаке.
Пеленать его приходилось ночью, чтобы не ущемлять самолюбие.
Вундеркинд отрастил бороду и стал похож на Тургенева. Он выпиливал лобзиком буквы, собирал винные пробки и всё требовал таинственной свободы печати.
Наконец ему принесли эту свободу печати в тонком стакане чешского стекла. Вундеркинд выпил и присмирел. Подумав немного, он записался в детский сад, в младшую группу.
Надо же когда-нибудь вливаться в коллектив.
Недавно приволок пианино.
— Зачем вам пианино? — спросил я пирата.
— Внучку буду учить, — ответил пират. — Музыка оказывает благотворное влияние.
И он долго сопел, засовывая пианино под паркет, потому что внучки у него еще не было, а времена могли перемениться.
Через некоторое время цепочка достигла нужной длины. Коллекционер потянул ее вокруг Земли, объясняя по пути встречным людям, что это у него такое хобби. Люди пожимали плечами. Мало ли у кого какое хобби?..
Наконец он обошел земной шар и сцепил последнюю скрепку с первой на зеленом сукне стола в своем кабинете.
Теперь он коллекционирует согласные буквы из учебников истории, имея ту же мечту. Только согласные, никаких гласных.
Он стоял и курил, а его взгляд скользил вдоль стены в бесконечность. Плечо его пиджака вечно было в мелу, благодаря всё той же стене.
Наконец его уволили, а через день стена упала.
Трамваи стали кататься по своим маршрутам кувырком. Пассажиры вскоре к этому привыкли. Многие нашли в этом способе свои преимущества, потому что теперь было всё равно, где стоять — на полу или на потолке.
Более того, выходя на улицу, люди продолжали двигаться кувырком, чтобы лишний раз не перестраиваться.
Это было удобно, потому что позволяло обойтись без головы.
