А вот сам семилетний мальчик, в отличие от них, приобрёл новую черту характера – мысли вслух. И ладно бы только мысли, теперь каждое своё действие, независимо от того, творимое оно сейчас, или, пока лишь всего предполагаемое, он сначала просто озвучивал, а затем объяснял, для чего оно необходимо, что его к нему привело и какие, от него, будут результаты.
Один раз, когда праздновали день рождения доброго слонёнка Дощечкина с его братом близнецом лошадкой Солнышкиным (и плевать Павлик хотел, на то, что это разные животные, сказано что братья близнецы, значит, так оно и есть!), собралось очень много гостей – столько, что скоро места стало не хватать. Тогда организатор мероприятия, прижавшись к стене (незачем лишнее занимать), стал громко, уверенно, невозмутимо, руководить процессом рассаживания, внимательно контролируя, чтоб каждый занял ему отведённое, а «безместные» (не выгонять же их), втиснулись туда, куда это возможно, при этом не причиняя неудобства ранее пришедшим.
Праздник удался на славу.
Только вот во время послекомпотных игр, когда дошли до кутерьмы, хозяин апартаментов запнулся и, больно ударившись локтём об сусек, растянулся на земле. Слёзы были, куда без них. Но, к чести и достоинству их выделяющего, это первые, за последние двадцать два дня.
Так что – хорошо живём, не жалуемся.
Соленья ещё не закончились, варенье тоже, а картошки, аж на тыщу миллионов лет растянуть можно.
Главное есть «здесь» и «сейчас», а «потом» будет потом.
Единственное, чего действительно не хватало сыну Марины, так это одной, самой обыкновенной тетради и простого графитового карандаша. Тогда, пускай даже, ничего не видя, он бы смог конспектировать своими рисунками всё то, что происходило в его новом, резко свалившемся мире.
Дети, на то и дети, чтоб выдавать на бумаге все свои мысли, страхи, переживания и проживания.
Зачастую эти буквы/рисунки, характеризуют их существование и психическое состояние, намного точнее, чем ими же сказанное.
Чего только стоит девятистраничный дневник, написанный размашистыми крупными буквами, во время блокады Ленинграда, Таней Савичевой, умершей в эвакуационном посёлке Шатки, от туберкулёза кишечника, первого июня тысяча девятьсот сорок четвёртого года в возрасте четырнадцати с половиной лет:
«1) Женя умерла двадцать восьмого декабря в двенадцать часов утра. Тысяча девятьсот сорок первый год.
2) Бабушка умерла двадцать пятого января в три часа дня. Тысяча девятьсот сорок второй год.
3) Лёка умер семнадцатого марта в пять часов утра. Тысяча девятьсот сорок второй год.
4) Дядя Вася умер тринадцатого апреля в два часа ночи. Тысяча девятьсот сорок второй год.
5) Дядя Лёша десятого мая в четыре часа дня. Тысяча девятьсот сорок второй год.
6) Мама тринадцатого мая в семь тридцать утра. Тысяча девятьсот сорок второй год.
7) Савичевы умерли.
8) Умерли все.
9) Осталась одна Таня.»
Всё ёмко и минималистично – так как и должно быть.
Лишнее излишне.
Ведь
Дай мне великое высказывание великого (пусть даже эта великость будет для меня великовата) и я её поставлю великолепным статусом в социальных сетях.
«Вели» на то и придумана, чтоб делиться.
Павлик же, в данную минуту, делился солёным огурцом с жирафиком Стёклышкиным, но тот, из-за своего высокого роста, согнувшись в три погибели, чувствовал дискомфорт в маленьком пространстве ямки и отказывался от вкусного дара.
В свой киевский период, Семён Семёнович познакомился с Наташенькой Понеделко – миниатюрной стройной девушкой семнадцати лет, с огромным внутренним позитивом, не пропорциональным её невысокому росту.
