— Да. Она любила тебя когда-то, значит, полюбит и снова. Так просто разлюбить невозможно. Так не бывает.
Сама не знаю, кого я пытаюсь убедить: его или себя. Любить Хэдли Томас никогда не перестанет, а у меня в голове не укладывается, как кто-то может не любить такого человека. Это непостижимо. И больно.
Вцепившись пальцами в округлости моих ягодиц, Томас прижимает меня к себе. Я чувствую, что он снова твердый, и между ног сладко ноет. Мы с ним словно залипли в телесных ощущениях, в жаре и похоти, в поту и неутолимом желании.
— Она сказала, что вернется в среду, но ее до сих пор нет, и я… Я не знаю, что делать.
Слова Томаса кажутся такими беззащитными и звучат так по-детски, что, не удержавшись, я целую его, желая испить его боль.
Когда мы отрываемся друг от друга, в его глазах стоят слезы, а голос напряжен.
— Я ее не достоин. И слишком долго ее игнорировал. Не знаю, как такое произошло, но я словно потерял Хэдли из виду. И забыл о ней. Забыл обо всем, кроме своих стихов. Такого отношения никто не заслуживает. Никто не должен быть забыт близкими.
Я даже не знаю, что плачу, пока не начинаю икать. На лице Томаса написано сожаление. Вот почему я возвращаюсь к нему снова и снова. Вот почему меня не волнует, что я нарушаю границы и становлюсь шлюхой. Падшей. Потому что ему одиноко. Потому что Томас безответно влюблен. И по какой-то непостижимой причине мне невыносимо видеть его таким.
Качнув бедрами, я гадаю, не сошла ли с ума. Разве можно испытывать такую грусть и похоть одновременно?
Положив руку на щеку, Томас пытается вытереть мои слезы, но я переполнена эмоциями, и слезы все никак не прекращаются. Господи, до чего же больно. За Томаса. И за саму себя.
— Значит, ты понимаешь? — шепотом говорит он, едва касаясь своими губами моих, мокрых от пролитых слез. — Если ты влюблена в кого-то вроде меня, разлюбить не так уж и сложно.
А когда он прижимает меня к себе еще сильней и целует, я в состоянии думать лишь об одном.
ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ
Я пообещала Томасу, что не пожалею о случившемся, и слово свое держу. У меня это даже легко получается. Я не жалею, хотя сдержаться и не начать придавать этому большое значение трудно; мне кажется, будто весь мир считает меня Эстер Прин и готов отчитать за эту интрижку. И за такое мне светит алая буква.
Мне хочется прыгать и кричать, что в книге героиня не знала, что муж был жив. И ей было одиноко. Разве она не заслужила немного любви?
Но я не могу вымолвить ни слова, потому что меня тошнит.
Оказывается, в «Лабиринте» репетировали пьесу по этому роману, и сегодня ее показывают в университетской Аудитории Линкольна. Эмма с Мэттом сидят на соседних красных виниловых стульях и шепотом о чем-то разговаривают. Мне и в голову не приходит, о чем они могут говорить, так доверительно понизив голос. Дилана нет, потому что, судя по всему, они с Эммой так и не помирились, и я чувствую себя очень скверно, будто виновата в их ссоре.
Но разве я не виновата? Разве это не вина человека, подобного мне, — кого-то вроде матери Эммы, которая изменяла мужу и разрушила семью?
Когда отворачиваюсь от Мэтта и Эммы, в двух рядах от меня замечаю парочку. Они целуются, и в темном зале их почти не видно. Словно извращенка, я наблюдаю за их нежностями. Парень погрузил руки в волосы девушки, а она обнимает его за плечи. Их поцелуй такой ласковый и полный любви — совсем не похож на произошедшее между мной и Томасом.
Впрочем, отчасти моя похоть утолена.
Теперь желание опорожнить желудок становится еще сильнее. Внезапно поднявшись с места, я пробираюсь к выходу. Мэтт с Эммой увлечены разговором и мой уход не замечают. После отчаянных поисков туалета, я врываюсь в кабинку, и меня рвет съеденным за день.
Господи, я и правда Эстер Прин. Я падшая.
У меня появляется сильное желание спрятаться и никогда больше никому не показываться на глаза. Моя пустая ванная стала лучшей подругой, потому что последние две ночи я провела в ней. За содеянное я чувствую страшный стыд. Наверное, люди по одному взгляду на меня все поймут, как будто моя кожа светится алым.
Мне хочется вернуться во вчерашний день и поселиться там навсегда. Когда Томас рядом, все кажется правильным и нормальным, а то, что мы сделали, — не постыдным. То был вопрос выживания, только и всего. Чтобы почувствовать себя лучше, Томас мне сейчас жизненно необходим.
Но ирония заключается в том, что единственный, имеющий силу прогнать это чувство, и тот, благодаря кому оно во мне поселилось, — один и тот же человек.
***
В панике я несусь по полночным улицам, практически не глядя по сторонам, прямо к «Лабиринту», высокому и сумрачному. Вбежав внутрь, я не сбавляю скорость и взлетаю по лестнице, после чего оказываюсь перед дверью в кабинет Томаса. Хочу повернуть ручку, но та не поддается. Я пробую снова и снова, потом изо всех сил стучу кулаком в дверь.
