— Умерь свои восторги. Возможно, он просто сложил пару слогов, как и всегда, — потрепав Ники по голове, ответил Томас. — Кроме того, твое имя звучит выдуманным. Два случайно взятых и соединенных между собой слога, — пожав плечами, добавил он. Я помню, как зимнее солнце заиграло на кончиках его темных волос, и это зрелище поразило меня прямо в сердце.
Я притворилась возмущенной и ответила что-то вроде «Да неужели? А как насчет имени Томас? То-мас. Что это, как не унылая вариация слова «Кристмас»1?
Он рассмеялся, а я почувствовала невероятную гордость, потому что до меня никто ему об этом не говорил.
Сегодня суббота, и когда вхожу в «Кофе со сливками», я вспоминаю о голосе Ники и сияющих на солнце волосах Томаса. И это даже хорошо, что моя голова занята, поскольку если задумаюсь хотя бы на секунду о том, кого именно могу здесь встретить, убегу домой и больше никогда не выйду из своей комнаты.
Будто почувствовав мое присутствие, он смотрит на меня, держа в руках кружку с кофе. В груди становится невыносимо больно, когда я оглядываю его лицо — которое не видела больше двух лет. Господи, он выглядит старше. Словно дал себе волю, разрешил телу стать еще больше. Волосы у него теперь длиннее, плечи шире, а на подбородке и щеках красуется щетина.
Но потом на его губах появляется улыбка — та самая, которую я часто видела в мечтах и снах. Которая всегда побуждала меня улыбнуться в ответ.
И в следующее мгновение мы несемся друг к другу, словно дети. Я бросаюсь в его объятия, плачу и смеюсь одновременно. Тех двух лет словно не бывало. Как будто ни одна неловкая ситуация не отменит того факта, что он мой лучший друг.
Калеб Уитмор, мой самый первый лучший друг.
Мы не перестаем смеяться, когда он ставит меня на ноги.
— Привет, — говорит Калеб голосом настолько знакомым, что я не выдерживаю и снова плачу.
— Привет, — шепотом отвечаю я, от грохота сердца с трудом слыша саму себя. Я до чертиков рада его видеть.
— Ты выглядишь… потрясающе, — убрав прядь непослушных волос мне за ухо, замечает он.
— Ты тоже, — отвечаю я и трогаю псевдо-бороду. — Зачем ты ее отрастил?
Смущенно улыбнувшись, Калеб проводит по ней ладонью.
— Захотел выглядеть более взрослым.
— Что? Но зачем?
— Бородачей принимают всерьез.
— Да ладно! — нахмурившись, говорю я. — Может, ты просто упахался в офисе отца?
— Там не так уж плохо, но, сама понимаешь, мышечная сила никогда не помешает, — он почесывает щетину, от чего мне становится смешно.
— Может, хочешь, чтобы я надрала там всем задницы?
Калеб смеется и добродушно на меня смотрит.
— Господи, мне так тебя не хватало, — сглотнув, он добавляет уже серьезно: — Очень сильно не хватало.
— И мне тебя, — срывающимся шепотом признаюсь я.
Мы подходим к его столику и садимся друг напротив друга. В ответ на выжидающий взгляд Калеба я вопросительно поднимаю бровь. Он смотрит на свой кофе, а потом на меня.
— Не хочешь украсть глоточек?
В горле образуется комок, но я смеюсь, стараясь сохранить непринужденную атмосферу.
— Ты что это, называл меня воришкой?
— Ну да. Ты и есть воришка.
— Кажется, ты плоховато меня запомнил.
— Я помню о тебе все, Лей.
Я отвожу взгляд. Смотреть ему в глаза и видеть в них себя прежнюю оказалось делом непростым. Он напоминает мне о скелетах в шкафу, которые мне больше не нравятся. С тех пор как мы с Калебом общались в последний раз, я сильно изменилась. И я натворила много дурного с тех пор. Кстати, может, это означает, что я совершенно не изменилась?
Какой сумасшедшей была, такой и осталась.
— Спасибо за конфеты, — говорю я, чтобы нарушить гнетущее молчание.
Вчера Калеб прислал мне подарочную корзину с конфетами Twizzlers, которую я заметила, только когда вернулась от Томаса. Она ждала меня на столе; и приняла подарок Эмма, которая позже замучила меня расспросами, что это за тайный поклонник. Хотелось рассмеяться, но у меня получился лишь всхлип. Я рассказала ей о Калебе и о том, что он гей. Произнести это вслух оказалось уже легко и не больно. Как и признаться, что я была в него безумно и безответно влюблена.
Но если честно, в последние несколько дней я совершенно не думала о Калебе. Что заставляет задуматься, был ли Томас для меня таким же отвлекающим фактором, как и я для него?
— Подкупать меня нет нужды, знаешь ли.
— Я не думал, что ты захочешь меня видеть… после всего, что я тебе наговорил.
— Почему ты сразу мне не признался? — шепотом спрашиваю я, чувствуя, что не в силах говорить нормальным голосом. Слишком устала. Даже дышать тяжело. И мне просто хочется остановиться: перестать убегать и преследовать. Перестать обвинять.
— Я не знал, как, — сцепив руки вместе, говорит Калеб.
— Но я же не посторонний человек, Калеб. Это же
