Это такой жалкий и детский вопрос. «Считаешь ли ты меня таким же близким другом, как и я тебя?». Тем не менее этот вопрос ощущается куда более важным, чем «Ты любишь меня?». И внезапно понимаю, что отрицательный ответ меня уничтожит. Его дружба значит для меня больше, нежели любовь.
Калеб издает неуверенный смешок.
— Как ты можешь такое спрашивать, Лей? За последние два года я скучал по тебе каждую минуту. Я… — он проводит рукой по волосам, — чувствовал себя виноватым. И одиноким. Очень не похоже на самого себя. Но я не знал, как встретиться с тобой, после того… что сделал. После того как воспользовался тобой и твоими чувствами. Бросил тебя.
Видеть его сожаление нелегко. Мое сердце словно свернулось в клубочек от боли. Калеб во всем винит себя — так же, как привыкла делать я. Но мне не хочется, чтобы он продолжал в том же духе. И вспоминать о произошедшем я тоже не хочу — это слишком удручает. Настало время разделить вину пополам и двигаться дальше.
— Я прощаю тебя, — говорю я. — Правда. За все, что случилось. А ты простишь меня?
Калеб берет мою ладонь в руки и мягко сжимает.
— Да. И прощать мне тебя не за что, Лей.
Я улыбаюсь сквозь слезы. Ну вот и все. С этим наконец покончено. Я чувствую себя одновременно парящей в воздухе и крепко стоящей на земле.
Весь следующий час мы проводим обмениваясь новостями. Калеб рассказывает, как тяжело ему было в школе и что он ощущал себя белой вороной. Как боялся, что отец никогда не примет его таким, какой он есть. Я отвечаю, что это глупо, ведь на дворе двадцать первый век! Кого в наши времена беспокоит, что ты гей? Сама же рассказываю, как все было плохо после его отъезда и как мама хотела отправить меня в реабилитационный центр, но я избежала этой участи, выбрав учиться здесь. Рассказываю ему о Каре. О своей башне и об Эмме.
Единственный, о ком я умалчиваю, — это Томас Абрамс. Впрочем, о чем я могла бы рассказать? Он мой преподаватель. Он привил мне любовь к чтению, и благодаря ему я теперь знаю, что слова невероятно важны. Я спала с ним, а теперь между нами все кончено. Я позволила ему погубить мое тело, сердце и мечты. Стала его шлюхой, но плевать. Он ведь не просил этого. И даже наоборот — предупреждал меня о себе и своей жестокости. Так что от собственных моральных принципов я отказалась добровольно.
Я отдала Томасу всю себя, но ему ничего не было нужно.
— Я соскучилась по Нью-Йорку, — ни с того ни с сего говорю я.
— Тогда возвращайся, — с надеждой во взгляде зеленых глаз отвечает Калеб. — Да! Переезжай. Тебя легко примут в Колумбийский и переведут твой студенческий кредит. Жить можешь со мной, к матери возвращаться вовсе не обязательно.
Улыбаясь, я рисую в своем воображении жизнь с Калебом. Мы сможем вечерами смотреть кино. Играть в видеоигры. Как в старые добрые времена. У меня будет новый дом. Дом, который я сама для себя создам.
Но потом, прямо посреди кофейни, субботним неспешным утром, у меня случается озарение, которое пробирает до костей. Я понимаю, что лучше стану бездомной, нежели окажусь вдалеке от этого места.
— Я не могу, — качая головой, шепотом говорю я.
— Почему? — поняв серьезность моего тона, спрашивает Калеб.
— П-потому что мне нужно быть здесь.
— Объясни, почему?
— Потому что… — я делаю глубокий вдох, поскольку переживаю, что могу потерять сейчас сознание, — я влюбилась.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ
Снег растаял — а кое-где еще не до конца, — и под ним теперь проступает земля, мокрая и уродливая, но все равно каким-то непостижимым образом красивая. Мне нравится думать, что эти перемены устроили мы с Томасом. Наши движущиеся в унисон тела высекли искру, которая растопила снег и мороз.
Потому что наше единение было волшебным. Оно заставило меня снова влюбиться.
Возможно, эту историю я вспомню перед собственной смертью. Как Падшая влюбилась в Огнедышащего. Их история была красивой и идеальной. А еще неправильной и уродливой — прямо как земля под ногами. Их отношения были исступленными и полны трагизма. Я всегда верила, что именно такой и бывает любовь.
Но на этот раз я собираюсь поступить правильно. Собираюсь измениться и стать лучшей версией самой себя. Мне невыносима мысль, что моя любовь что-то разрушает. Она слишком чиста для подобного — чище, чем любая другая, что существовала до меня или случится у кого-то после.
Чтобы дойти до места назначения, мне нужно всего пятнадцать минут. И вот он, дом с нависающим над крышей деревом. Томаса сейчас тут нет — он в Нью-Йорке на конференции, — но его присутствие все равно ощущается. Его недовольство замедляет мои шаги. Я знаю, он рассердится, если узнает, что я приходила сюда, да еще и без приглашения. Но мне необходимо это сделать. Моя любовь дает мне силы, а не топит в слабости.
Я стучу в дверь — сначала один раз, а потом еще — и жду, обхватив себя руками.
Когда дверь распахивается, на пороге стоит Сьюзен, женщина, с которой я познакомилась несколько дней назад самым что ни на есть нестандартным способом. Я неуверенно ей улыбаюсь, а она озадаченно хмурится.
