Рим не любит Папу. Рим любит золото и тех, у кого оно есть. Рим хочет богатства и развлечений. Чернь на улицах погрязла в разврате, дворянство грызется меж собой за власть и торговые привилегии, войну себе не может позволить никто – расклад слишком серьезен, союзы крепки, сильные подавят слабых, и никто не заступится. Папа знает, что делать. Папе надо сделать сильных – слабыми. Папе надо уничтожить Рим, его дух, пропитанный язычеством, страхом перед чумой, показавшей бессилие Церкви, сломить и поставить на колени... Весь Рим – на колени, перед собором, чтобы молили... Сладко! Даже представить такое – уже сладко!
«Ненавижу Рим!» – подумал Папа и прошел через анфиладу коридоров базилики.
А Рим входил в свое утро, как сумасшедший ныряльщик после пьянки на Марди-Гра входит в грязную воду Тибра. Грязной водой умывался капитан калабрийских наемников, с трудом проснувшийся для утренней службы после бурной ночной пьянки. В грязь улицы втаптывала кованый шаг конная бригада из Генуи, явившаяся получить благословение Папы перед крестовым походом и мечтающая первой ворваться в Константинополь... чтобы не тащиться потом до самого Иерусалима, но вернуться с золотом домой... Грязно ругалась маркитантка за городскими воротами, жадничая на мзду стражникам.
И только три монаха, в чистых белых плащах воинов-храмовников, проскакали по улице в сторону Латеранской Площади, умудрившись, каким-то образом, не запачкаться от разлетающейся из-под копыт грязи. Нищенка на углу грязно выругалась им вслед. Тамплиеров Рим не любил, пожалуй, еще больше, чем Папу. Чистюли! Строги сверх меры всякой, мзду не берут, даже в меру, дел корыстных, столь любезных сердцу всякого жителя Вечного Города, вершить не желают! Словно и не в этом мире живут! Так чего их любить, чванливых таких, святостью своей простых грешных смущающих?.. Рим в эти дни не любил никого. Любовь ушла из Рима. В Риме осталась только грязь.
На площади уже собирались воины – крестоносцы, воители Гроба Господня, радетели веры, увешанные смертоносным оружием. Германцы с пристроенными за поясом моргенштернами, французы с алебардами, британцы с длинными луками в человеческий рост... Все явились за благословением Папы, чтобы с чистым сердцем нарушить заповедь – не убий!
Площадь шумела, звенела, ржала, и даже выход понтифика не очень-то убавил этот шум. Благословение – не помет воробьиный, но и не свист болта арбалетного, прислушиваться к нему не то чтобы важно... тем паче, что по-латыни не всяк разумеет, а по-человечьи Папа и говорить не станет... Мордой не вышло воинство крестовое, языком же и вовсе не союзно.
Понтифик говорит, капитаны слушают, лошади ржут, и только трое монахов в доспехах и белых плащах, с суровыми лицами, тяжело смотрят в сторону понтифика, и нет у них во взгляде ни благоговения перед Наместником Петра, ни уважения к словам его. Они знают, КТО перед ними. И они пришли сюда, чтобы попытаться защитить... Защитить Христианство – от Церкви.
Уже через день лишь один из этих троих направится на юг, в Палермо, чтобы далее последовать в Иерусалим. Из оставшихся в Риме двоих тамплиеров первого схватят церковные шпионы. Наутро труп его обнаружится у дверей траттории, где обычно останавливаются рыцари-храмовники, прибывая в негостеприимный для себя Рим. У мертвеца будут вырезаны глаза, уши, и язык. Второй, понимая, что же на самом деле происходит, и следуя предварительным поручениям Магистра Восточного Крыла, во весь опор помчится предупреждать Верховного Магистра Ордена, в Париж... Но будет уже поздно. В этой схватке победит Рим.
