Наконец, ожидание завершилось: о чем-то весело переговариваясь между собой на местном наречии, из дальнего входа появились двое высоких смуглых людей с тележками. С ними же шел таможенник в форме цвета морской волны с серебром, молодой и белозубый. Бэла узнала его: они уже видели его в приемной, но там он держался высокомерно.
Теперь же таможенник обменялся с Людоедкой добродушными приветствиями, потом скомандовал парням с тележкой — и те сноровисто перегрузили несколько свертков на небольшую тачку, которую Людоедка прихватила с собой.
Парни эти откровенно пялились на Белку, а один даже отпустил какой-то длинный, пространный комментарий.
— Он говорит, что ты истекаешь молоком и медом, и он бы ввел тебя в волшебный сад, — сказал молодой таможенник, глядя с жарким, тягучим намеком.
Бэла подумала: «Мои предки ели таких, как ты, на завтрак», но вслух не сказала ничего, только сильнее закуталась в шаль и посмотрела на мужчин так, что их улыбки сразу превратились в нечто совершенно противоположное.
Казначей попрощалась с ними и лихо покатила тачку к водному споту «Блика» Оттуда завтра, перед стартом, бригантину отведут в ствол.
— Зачем вы меня брали с собой? — спросила Бэла. — Зачем я вам нужна?
— Сразу быка за рога, да, деточка? — усмехнулась Берг. «Деточка» у нее звучало так, что вы бы никогда не захотели услышать это снова. — Вопрос этикета. Хаджа Нафар, этот юный нахал, был не один, поэтому и я не могла прийти одна — престиж, что делать. Где как, ты еще узнаешь. На Гамбеде вот, наоборот, принято встречаться тет-а-тет в таких вопросах, а здесь короля делает свита.
— То есть вам нужен был кто угодно? — спросила Белка.
— Нет, портовый бомж не подошел бы, — неприятно хохотнула Людоедка. — Он неапетитен. Тут так, знаешь: надо уважать партнера. Наше дело такое, без партнеров не выедешь. Если я сегодня привела на встречу хорошенькую девочку с умным недобрым взглядом — все будут знать, что у бедной старой Берг подрастает смена. А здесь, на Аль-Кариме, смена — это все. Они существа семейственные.
Бэла передернула плечами: ей было странно, что кто-то может счесть ее возможной преемницей Берг. Сандра была бы куда лучше в этом качестве, но кормчий с утра занималась калибровкой кристаллов, которые сбоили всю последнюю неделю пути. И кроме того, ни Бэла, ни Берг не могли держать связь с Белобрысовым и капитаном, а значит, Сандре, передаточному звену, волей-неволей приходилось торчать на бригантине.
Когда Берг и Бэла со своей тачкой (пилот так и не спросила, что в мешках) вернулись к кораблю, Сандра встретила их сенсационной новостью: с Княгиней что-то случилось, и штурман полез ее спасать.
— А, — прокомментировала Берг, совершенно не впечатленная. — Ну-ну. Мальчишка получит по носу — пойдет ему на пользу.
— Так вы знаете, что за дела у Марины Федоровны в Эль-Бахре? — спросила Сандра, которая робела перед Берг куда меньше Бэлы.
— Понятия не имею, — пожала плечами Людоедка. — Да только Княгиня — это вам Княгиня, а не кто-нибудь.
Сказав сию загадочную фразу, Людоедка отправилась на ют точить меч (мол, пока можно посидеть на палубе на солнце, надо этим пользоваться). Сандра не отстала, пошла за ней — расспрашивать. И неизвестно, что рассказала бы ей Берг или куда она послала бы корабельного кормчего, но тут как раз вернулись Сашка и Княгиня.
И что самое странное, Сашка нес капитана на руках.
…Первый глоток: сперва ничего особенного, просто солоно, а потом разом. Звенит струной арфы, тянет железом по венам, улыбается шальным ветром в волосах. Кто на новенького?.. Сладкая истома, слаще любви, первостепенней зова природы, нега, лень, и сокрушающая готовность действовать — как сон в первую пору юности, нет, детства, до того, как был рожден. Второе рождение. Да, точно, так называл это дядя.
И потом сразу: иное, без названия. Но ничего хуже не было и не будет на белом свете.
Его мяло и крутило, бросало и толкало, а потом, обессиленного, выкинуло из океана невыносимой боли — чтобы снова швырнуть в безжалостные волны, которые обдирали тело наждаком и прижигали нервы каленым железом. Чужая боль, не своя — но от этого она не становилась меньше. Именно это имел в виду дядя, говоря, что он не удержит: нельзя накинуть вторую узду, можно лишь перетянуть старую. Тогда ты рвешь ее по живому. А значит, принимаешь боль на себя.
Вампиры, как известно, флегматичнее, спокойнее, лучше контролируют свои чувства. У них быстрее скорость реакции, они взрослеют медленно, а стареют скачкообразно. Они способны к деторождению только несколько лет в течение всей жизни, они меньше склонны изобретать, чем менши, больше склонны подчиняться. А еще они намного, намного крепче физически, какими бы тощими и бледными ни выглядели. Не всякий вампир выдержит накинуть узду на другого, если тот, второй, сопротивляется; не так-то просто стать Старшим. Но снять уже наложенную узду и перемкнуть ее на себя — это едва ли кому по силу. И уж подавно, не молодому меншу без выдающихся магических знаний.
