– Он сойдёт с ума сразу как проснётся. – Венлинг внимательно посмотрела на него. – Максим, неужели ты не видишь, к чему это может привести лет через восемьдесят?
Максим похолодел, прозревая.
Примерно через восемьдесят лет (точную дату, когда это происходит, назвать не мог никто) Венлинг пересечёт «столетний рубеж» и тогда начнёт чувствовать боль. Запасы настоящего айона не бесконечны, и почти все они брошены на Экспедицию. Уже сейчас он был труднодоступным, через полвека же цена айона взлетит до небес.
А в анабиоз Венлинг лечь не сможет.
Максим взял её за руку, нежно погладил гладкую кожу:
– Чёрт… это лечится?
– Пока нет, – тихо ответила она. – В моём случае сначала нужно стать «вылетной». Пока это никому не удавалось. Но я не унываю, любимый. Шестьдесят лет – относительно большой срок, многое может измениться.
– Профессор Синге не сказал, откуда у тебя взялось это заболевание? – спросил Максим. Он уже знал, что ответит Венлинг, но боялся облечь это в словесную форму.
– Да. – Она опустила голову. – Из-за того, что меня насильно подвергли анабиозу на Марсе. Наверняка нельзя сказать, но вероятность высока.
Максим сжал пальцы, позабыв о руке жены. Когда Венлинг вскрикнула, он отдёрнул руку, выходя из оцепенения:
– Прости, Вен, я не хотел. Мне так жаль. – Извинялся он вовсе не за причинённую боль. Девушка тотчас же взяла его руки в свои:
– Максим, ты что? Ты забыл? «Не извиняйся…
– …если нет вины», – закончил он их фразу и выдавил подобие улыбки. – Умом я понимаю, но… если бы я тогда не настоял на полёте…
– …то мы бы об этом так и не узнали. Вернее, узнали бы, но в более опасном месте. Болезнь проявилась бы в облаке Оорта, и меня так или иначе пришлось бы гибернировать силой. Я провела бы в анабиозе на много лет дольше. Кто знает, в каком состоянии я проснулась бы по прибытии на Землю? Так что всё получилось даже лучше. Не лучше, но… ты понимаешь, что я хочу сказать?
– Да, Вен.
– Так что не вини себя. Когда проблемы избежать не удаётся, нужно как можно скорее думать над решением. Время есть.
Эта фраза, «время есть», неофициальный девиз человечества… сколько смысла в ней было заложено! Но Максим понемногу начинал сомневаться. Время есть, но какое оно будет через сто, двести, тысячу лет? Когда выражение «время есть» появилось, будущее казалось безоблачным. Сейчас же человечество находится на самом краю грозового фронта. Лишь один луч надежды мерцал в этом мраке, и имя ему – Редим.
Но свет мог оказаться ложным. Или, что ещё страшнее, – губительным, как огонь для мотыльков.
– Время есть, – ответил Максим без прежней уверенности в голосе. – Давай тогда поговорим о чём-нибудь другом.
Небольшая квадратная пластина отодвинулась в сторону, и из стола появилась блюдо Венлинг – мясной салат. Музыка сменилась – один из посетителей заказал что-то из современного. Максим не знал этой мелодии, но хрустальный звук ксилофона очаровал его. Он сделал зарубку в памяти: узнать, что это за композиция.
Они с Венлинг разговаривали о многом, старательно избегая темы полётов: Максим рассказал о неожиданном повышении, с чем Венлинг его радостно поздравила; о том, что, когда Экспедиция закончится, хорошо бы перебраться куда-нибудь на остров в Тихом океане, где не будет никого, кроме них; о том, как мало изменилось искусство за последние несколько веков из-за тяги бессмертных к прошлому; о планах Венлинг на ближайшее время. Было уже за полночь, когда они вышли в ночную прохладу Сингапура и двигались по освещённой улице, держась за руки.
Максим верил, что Экспедиция нужна. Когда угрожает опасность, не считается зазорным отбросить мораль и этику и сосредоточиться на выживании. Редимеры поступили бы так же, будь они на месте людей. Максим в это верил… но всё же какое-то непонятное чувство грызло его изнутри. Ему необходимо было обсудить это с кем-то, но Венлинг не подходила на роль собеседника – она не испытывала терзаний о необходимости Экспедиции. Ему же нужен человек сомневающийся и при этом отлично знающий Максима. И такой человек был только один.
Прогулочным шагом они дошли до гибернатория. За последние три года эти стеклянные усыпальницы появлялись одна за другой, погружая в анабиоз тех людей, которые решили не тратить айон до окончания Экспедиции. Здесь спали родители Максима.
– Вен, я бы хотел поговорить с ним один на один.
– Я так и знала, что ты так скажешь, – ответила Венлинг. От неё исходил тончайший аромат эхино́псиса10, одновременно напоминающий сахар, малину и шиповник. Максим вдруг осознал, как будет скучать по нему.
– Ты могла бы тогда сразу идти домой.
– Мне хотелось побыть с тобой подольше.
Они постояли ещё какое-то время молча. Вскоре перед ними опустился гравикар. Венлинг села в кабину. Аппарат воспарил над дорогой, и женщина сказала:
– Возвращайся поскорее, хорошо?
– Хорошо, Вен. Постараюсь не задерживаться.
Гравикар улетел, а Максим прошёл в гибернаторий. Подошёл к стойке администрации – женщина приветливо кивнула ему – и сказал, что хочет видеть Андрея Грановьева.
