Их башмаки грохочут по доскам и по ступенькам лестницы, и я прислушиваюсь к удаляющимся шагам, пока они не начинают стучать по каменному полу первого этажа. До меня доносится какое-то бормотание, дверь захлопывается, и вскоре в доме становится тихо. Настолько тихо, что я начинаю подозревать, что внизу кто-то сидит и ждёт. Но потом свет наверху тускнеет, мой мочевой пузырь переполняется, и я решаю, что в доме никого нет.
Они ушли.
То ли потому, что хотят как можно скорее сбежать отсюда, то ли потому, что уверены, что я не смогу этого сделать.
В голове у меня немного прояснилось. Но руки совершенно онемели, и я начинаю медленно шевелить ими, подёргивать локтями и вертеть запястьями, пока в руках не начинается жжение.
Не прекращая крутить руками, я обнаруживаю, что они привязаны к лавке. Я вытягиваю одну руку, и вторая тут же ударяется о дерево у меня под ногой. Если я вытяну одну руку, то и вторая немного освободится, поэтому я свожу лопатки вместе и соединяю руки, пока верёвка не ослабевает.
Когда мы были маленькие, Полли связывала мне руки тесьмой из лавки, и я учился освобождать их за несколько минут. Это развлекало меня, а Полли ужасно сердилась, что не может заставить меня не мешаться у неё под ногами.
Теперь я делаю то же самое, прижимая большой палец к ладони, пока рука не становится такой же узкой, как запястье, и легко выскальзывает из узла. Верёвка падает на пол, и вторая рука освобождается.
Я сажусь и развязываю оставшийся узел. Освободив руки, я тут же развязываю верёвку и растираю лодыжки, пока ноги снова не начинают шевелиться.
Если я хочу сбежать, то должен сделать это как можно быстрее, потому что в памяти всплыли вчерашние слова полковника:
Он знает, как заставить меня признаться и отдать ему чертежи.
И я боюсь, что он это сделает.
Я шлёпаю босыми ногами к стене. Прямо надо мной находится дыра в крыше, а за ней тёмное небо, откуда летит водоворот снежинок. Я бесшумно переношу лавку и ставлю её прямо под дырой.
Когда я встаю на лавку, в доме раздаётся какой-то треск, и я замираю, прислушиваясь, но слышу лишь крысиную возню. Упираясь пальцами в стену, я балансирую на лавке и высовываю голову в отверстие. Я почти ничего не вижу из-за метели, и вскоре снег густо облепляет мои ресницы. Держась за обломки черепицы, я подтягиваюсь наверх, пока мои голова и плечи не оказываются снаружи на ветру. Мне и так очень холодно, а ветер ледяной, и мне ужасно хочется вернуться и попытаться найти другой выход.
Но возможно, внизу кто-то есть.
Я протискиваю через дыру колени и усаживаюсь боком на крыше, глядя на кружащийся снег.
Я сижу так целую минуту, пытаясь понять, где нахожусь. Кажется, справа я вижу церковную башню. А те тёмные очертания слева – скорее всего, вершина восьмиугольной часовни. А может быть, дерево.
Я ложусь на спину, провожу руками по крыше и обнаруживаю, что прямо надо мной находится конёк, до которого я смогу дотронуться, если упрусь ногами в отверстие и как следует потянусь.
На крыше очень холодно, но мои пальцы хватаются за черепицу конька, и, думая о своей семье, я подтягиваю тело на самую вершину, а потом соскальзываю с другой стороны, прислонившись спиной к трубе подальше от ветра. Натянув пониже рукава, я поднимаю воротник куртки и горблюсь, чтобы защититься от холода. Здесь я чувствую себя в большей безопасности. По крайней мере я смогу увидеть в отверстие, если кто-то вдруг придёт за мной, и я не думаю, что существует другой способ подняться на крышу.
Но можно ли с неё спуститься?
Я отползаю от трубы и исследую крышу. Снег летит прямо на меня, слепя глаза и падая за шиворот, но я ползу по шиферу, пока не добираюсь до маленького квадратного плоского участка. Перебравшись на него, я вижу другую крышу. Она больше и ниже, и внезапно меня осеняет.
Нью-Кинг-стрит! Рядом с домом мистера Каца. Я совсем рядом, однако несколько лет назад я уже застревал здесь и по опыту знаю, что с этих крыш спуститься не так-то просто, поэтому мы с Тодом стараемся их избегать. Я прижимаюсь к крыше и пытаюсь мысленно воссоздать карту улиц.
Рядом должна находиться ферма со стогами, где я раньше покупал сено для дядиных лошадей, и у меня такое чувство, что я совсем близко.
На ферме тоже есть лошади, несколько коров, и я уверен, что там есть и навозная куча. Там должна быть навозная куча.
Порывы снежного ветра снова налетают на крышу, я поворачиваюсь к ним спиной и на мгновение теряюсь: теперь я не могу сообразить, в какую сторону идти. Я шатаюсь из стороны в сторону, ослеплённый снегом, мои руки так заледенели, что я их совсем не чувствую, а ноги горят от прикосновения к холодной черепице. Мой мозг тоже, кажется, замёрз, и мысли еле движутся.
С моего чулка откалывается сосулька и скользит вниз, отскакивая от края крыши.
Я жду, когда она ударится о землю, но не слышу стука.
Либо здесь так высоко, что звук просто не достигает моих ушей, либо внизу есть что-то мягкое.
Я опускаюсь на колени и вглядываюсь в метель. Одни смутные очертания и звуки.
Лошади? Неужели это лошади стучат копытами в конюшне?
