Мы молча обошли дом по широкой дуге, глядя на пустые дверные и оконные проемы, почерневшие и обгоревшие комнаты. Там, где обрушилось крыло, открылась часть основного здания, напоминавшего огромный разрушенный кукольный дом. На первом этаже не осталось ничего, что можно было бы украсть, однако на верхние этажи, по всей видимости, заходить было опасно, и издалека были видны обугленные остатки мебели, наполовину сгоревшие картины, порванные занавески, в беспорядке свисавшие с карнизов.
— Смотри! Думаю, когда-то это была библиотека, — прошептала Фиби, указывая на большую комнату со стальной рамой, оставшейся от маленького стеклянного купола. Стекла давно уже не было, полки от пола до потолка были серьезно повреждены.
Я представила, как моя мама прокрадывалась в эту когда-то, по всей видимости, красивую и просторную комнату, чтобы выбрать между Айви Комптон-Бернетт[30] и леди Дороти Миллс[31], и Фиби, должно быть, подумала о том же, потому что ринулась в сторону террасы, показавшейся впереди. Там до сих пор были видны плиты и остатки низеньких окружавших ее стен, однако под воздействием непогоды цемент разрушился, балюстрада раскрошилась на множество частей, уступая дорогу плющу и траве, распространявшейся повсюду.
— Не стоит тебе туда подниматься, — с сомнением произнесла я. — Я уверена, что это небезопасно.
— Я воспользуюсь этими ступенями, — показала пальцем Фиби. — Думаю, они выдержат.
Я помогла ей подняться по неровным камням, вывалившимся со своих мест и опасно шатавшихся под ногами, и мы на миг оказались на самом верху, глядя на то, что осталось от хартлендского сада.
— Ох, — вздохнула я. — Здесь все еще так… так мило.
Лужайка для крокета заросла травой, фруктовый сад превратился в сплетения сучковатых деревьев и кустов, однако изящный изгиб поросших травой террас остался прежним. Небо было невообразимо синим, солнце светило нам в шею, а внизу поблескивало маленькое озерцо. Фиби сжала мою руку и кивнула, указывая вправо, где Гарриет расстилала покрывала в тени старого платана. Мой отец воевал с упрямым складным стулом, который привез для Фиби, и Гарриет коснулась его локтя, показала ему на нас и помахала рукой. Эндрю раскладывал содержимое корзины для пикника, затем тоже поднял голову и махнул рукой. Они нашли место на краю…
— Это розарий, — с удивлением произнесла я.
Там природа тоже восторжествовала над творением человеческих рук, устроив веселый хаос, однако с того места, где мы стояли, была видна линия ограды, цветочных клумб и выстроившихся вдоль стен деревьев. А еще там повсюду были розы. Они цвели и поднимались по шпалерам — изобилие красных, розовых и белых цветов.
Фиби обняла меня, я прижалась головой к ее щеке, и мы стояли, глядя на розарий, который всего на несколько коротких недель сделал жизнь нашей матери счастливой.
Зажатое между войной с одной стороны и мятежными шестидесятыми с другой, десятилетие 1950-х было довольно странным. Многие помнят эти годы как уютную и невинную эпоху, когда дети играли на улице до тех пор, пока матери не позовут их домой пить чай; когда пешие полицейские патрулировали кварталы, а няня приезжала на велосипеде, повесив сумку на руль, и можно было не задумываясь доехать автостопом до острова Уайт. После тяжелого военного и аскетического послевоенного периодов у людей наконец появились деньги, которые они могли тратить, и их манил ярко освещенный, разноцветный мир, который можно было исследовать, мир, полный новой музыки и современных удобств, автомобилей и телевидения.
Во многом те годы
Сексуального воспитания практически не существовало, секс до брака отрицали либо не замечали — до тех пор, пока все не заканчивалось беременностью. Тогда на голову несчастной будущей матери-одиночки обрушивалась кара, несоразмерно суровая, учитывая то, как небрежно девушек готовили к жизни в реальном мире. «Заполучить ребенка» без мужа считалось грехом, свидетельством порочности и моральной слабости — в конце концов, не так уж давно матерей-одиночек отправляли в психиатрические клиники или работные дома.
