— Слушай, — поспешно произнесла я, — я кое-что нашла.
Она слушала молча, затем вздохнула.
— Это удивительно… Как жаль… — Ее голос дрожал. — Жаль, что меня сейчас нет рядом с тобой.
— Мне тоже. Но твоя мама… — сказала я, — послушай, с ней все в порядке? А с
— Мы очень долго с ней разговаривали. Она сообщила мне кое-что еще о той ночи. Мама сказала, что доктор посоветовал ей зарегистрировать меня под их фамилией, и так она и поступила: назвала свою фамилию, фамилию моего отца и мою, и на этом все закончилось. Меня никогда нигде не регистрировали как приемного ребенка. Они действительно подменили мертвого ребенка на живого. Поэтому меня и нет в реестре.
Фиби помолчала. Я слышала, как она тяжело дышит.
— Доктор посоветовал маме выписаться из больницы пораньше, не торчать там десять дней, сказал, что ей нечего там делать. Наверное, он немного нервничал из-за того, что она и Элизабет находились в одной палате. Кроме того, мама тоже нервничала, поэтому ушла вместе со мной, не оглядываясь, и не вспоминала об этом до тех пор, пока не получила письмо Мерка. Она сказала, что просто не могла солгать во второй раз. Мама собиралась увидеться с Элизабет Холлоуэй до того, как та отыскала бы ее сама.
Фиби вздохнула.
— Думаю, в любом случае было уже поздно. Все это случилось уже после аварии, поэтому я просто выброшу это из головы.
— Твоя мама любила тебя, — поспешно произнесла я. — Правда. Точно так же, как мой отец любил мою мать, когда заставил ее сосредоточиться на будущем, отбросив прошлое. Это ничего не меняло, понимаешь? Они были такими же, как и всегда. Кто действительно пострадал, так это мама. Она так и не оправилась от этого удара…
— Да, — отозвалась Фиби. — Но она хотя бы знала, что я жива и попала в хорошую семью. Как думаешь, мне можно приехать и немного побыть с тобой, например, завтра?
— Я была бы очень рада, — ответила я, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами.
Нажав «отбой», я секунду постояла у столика в прихожей, думая о Фиби. Я представила, как она кладет мобильный в свою сумку, в которой царит идеальный порядок, и возвращается в сад, а завтра садится на поезд до Лондона. Внезапно я поняла, что больше всего на свете хочу, чтобы моя сестра-близнец была здесь, рядом со мной. Я по ней скучала. Однако остальные члены моей семьи ждали меня внизу, и в какой-то момент мне, наверное, все же следует присоединиться к вечеринке, которую я сама организовала. По-моему, с семейными посиделками у меня связаны не слишком приятные ассоциации.
Я как раз прятала телефон в сумку, когда дверь кухни открылась и на пороге показался Эндрю.
— Привет, — улыбнулся он. — Все зависают там, внизу. Кажется, тебя никто не хватился. Ты в порядке? Я уже собирался тебя искать…
Он держал в руках поднос, на котором возвышались два бокала и кокосовый пирог миссис Бакстер. Под мышкой у Эндрю была зажата бутылка шампанского. Он на секунду слегка приподнял поднос, прежде чем пинком захлопнул дверь.
— Как тебе удается угадывать, когда мне нужно принести еду? — спросила я, беря у него из рук поднос и ставя его на столик в прихожей.
— Мне нравится тебя кормить, — просто ответил Эндрю. — Кто-то же должен это делать.
Он убрал волосы с лица. Его глаза прищурились. Так бывало всегда, когда он был доволен собой, и когда мой друг улыбнулся мне, со дна живота вверх поднялись пузырьки счастья и, сладко щелкнув, лопнули.
— Неужели Венетия не мечет громы и молнии из-за того, что меня нет? — поинтересовалась я, чтобы скрыть смущение.
Эндрю продолжал усмехаться себе под нос.
— Все пьяны, за исключением твоего отца и младшей сестрицы, которая так увлеклась дегустацией пирога, что совершенно о тебе забыла.
Я все же в этом сомневалась.
— Яблочный пирог, который ты испекла, — райское наслаждение, Эдс.
— Ты поэтому такой милый? — спросила я, глядя на Эндрю с некоторой опаской. — Надеешься переубедить меня насчет «Le Grand Bleu»?
— Господи, нет. — Он небрежно махнул рукой, проворно открывая бутылку шампанского и разливая его по бокалам. — На самом деле я очень рад, что все это уже позади.
— Правда? — подозрительно переспросила я.
— Да, рад, — решительно отозвался он, вручая мне бокал. — Пей.
Эндрю поднял бокал, и я подняла свой, продолжая глядеть на него поверх кромки. Я пригубила шампанское и почувствовала, как оно стекает по горлу, восхитительно холодное и колючее. Я выпила бокал залпом, с жадностью ощущая приятную прохладу. Почти в ту же секунду удовольствие проникло в мои вены, и я покачнулась. Эндрю протянул руку, чтобы поддержать меня, и тут до меня дошло, что мы стоим очень близко друг к другу и в залитом вечерним солнечным светом холле чрезвычайно тихо.
— Так ты, говоришь, рад? — уточнила я, скорее для того, чтобы нарушить сгущающуюся тишину.
Не осмеливаясь отстраниться, я заставила себя опустить глаза и посмотреть на его выцветшие джинсы.
