— Я так рада, что ты позвонила! Очень рада. Я…
— Мне ужасно жаль, что я на тебя накричала. Это непростительно. Теперь мне известно, что все это правда. Я ни в коем случае не должна была…
Фиби перебила меня:
— Нет, послушай, это я должна извиниться. Я же свалилась как снег на голову… Мне очень жаль. Конечно, тебе нужно было время, чтобы привыкнуть к этой мысли. Дело в том, что мне совершенно не с кем поговорить обо всем этом. Но я так волновалась, когда ты ушла, и теперь…
— Я тоже, — ответила я и почувствовала, как по моему лицу расплывается улыбка.
Каким-то образом среди развалин моей семьи и густого тумана вопросов и сомнений относительно моего собственного места в этом мире голос Фиби звучал громко и отчетливо, и, несмотря на то что мы были почти незнакомы, было очень приятно осознавать, что мы есть друг у друга.
На следующее утро я проснулась от какого-то странного звука. Я резко вскочила, и у меня все поплыло перед глазами. Оглядевшись по сторонам, я увидела голову Эндрю, лежащую на подголовнике старого кресла.
Я на Роуз-Хилл-роуд. Мой отец в больнице. Это кабинет моей матери.
Помотав головой из стороны в сторону, чтобы размять шею, я уже хотела было поддаться искушению и снова лечь на диван, чтобы еще немного подремать, но тут услышала шаги. На втором этаже.
Я наклонилась к Эндрю и растолкала его.
— Просыпайся!
Он схватил меня за руки, однако я не успокоилась до тех пор, пока он наконец не принял вертикальное положение, ворча и раскачиваясь из стороны в сторону. Над нами скрипели половицы — кто-то ходил взад-вперед по комнате. В туалете слили воду. Входная дверь громко скрипнула.
— Доброе утро, мистер Томсон, — прозвучал решительный голос Венетии. — Вы сегодня рано.
Эндрю воздел глаза к потолку.
— Она разговаривает с почтальоном, — прошептала я.
— Да, это ужасно. Пришлось отвезти его в больницу. Я приехала, чтобы взять кое-что из его вещей…
Я представила себе, как поднимаюсь по лестнице, чтобы поздороваться с Венетией, держа в руках мамину сумочку «Hermès» и все те документы, которые мне удалось обнаружить, а следом за мной плетется сонный и помятый Эндрю, и поняла, что просто не смогу этого вынести.
— Скорее!
Я пересекла комнату, подхватила сумочку «Hermès» и кучу пластиковых пакетов, а Эндрю тем временем снова опустился в кресло и стал натягивать туфли. Вручив ему его пальто и придав диванным подушкам прежнюю форму, я вытолкала своего друга в сад и плавным движением притворила за собой балконную дверь. Пришлось оставить ее незакрытой, но я знала, что скоро придет миссис Би.
Мы с Эндрю свернули влево и бежали до тех пор, пока не добрались до рододендрона на углу. Здесь в изгороди, разделявшей сад его и моих родителей, был заросший и почти невидимый лаз. Эндрю припустил, явно не желая столкнуться с собственной матерью, которая, едва взглянув на нас двоих, начнет задавать странные вопросы.
Мы остановились только у станции метро. Эндрю, нахмурившись, оглядел свои грязные туфли и мокрый свитер.
— Что случилось? Почему мы не могли уйти
Он произнес это очень сурово, но смягчился, увидев, что я обмякла и мрачно кивнула. Я провела рукой по волосам, пытаясь хоть немного привести их в порядок. В серой утренней тишине решимость, охватившая меня прошлой ночью, куда-то улетучилась, и вместо того, чтобы найти себе новое, совсем другое место в этой бескрайней и постоянно меняющейся вселенной, я попятилась туда, где была всегда, стараясь избегать конфликтов и угождать людям. Сейчас, в свете дня, отказ дежурить у отцовской постели больше не казался мне попыткой самосохранения, а был проявлением самой обыкновенной грубости и бессердечия.
Моего подбородка вдруг коснулись прохладные грубые пальцы. Эндрю заставил меня поднять голову и извлек из кармана платок.
— Ты выглядишь так, словно тебя протащили через изгородь на заднем дворе. В больнице за тобой захотят понаблюдать.
— А меня
Я попыталась увернуться, чувствуя неловкость из-за вторжения в мое личное пространство, но Эндрю не обратил на это внимания. Он стряхнул с моего плеча мох и закатал рукава моей куртки, чтобы скрыть наиболее заметные намокшие следы.
