Секрет моей матери полностью

Внезапно я представила себе, как моя бабушка читает стихи Кристины Россетти в 1949 году, затем позже, уже с дочерью, передавая ей любовь к словам, которая осталась с моей мамой навсегда и которую она, в свою очередь, передала нам, своим детям, страстно любившим читать. Чудесную новую песню. Лирика Россетти всегда казалась мне несколько мрачноватой, но в словах, которые выбрал отец, была нотка радости, обещание и надежда. Я слегка улыбнулась. Мне нравилось то, как жизнь моей мамы переплеталась с жизнью бабушки даже за порогом смерти, как моя жизнь переплелась с их жизнями, — несколько якорей, соединивших нас вместе.

Стоявшая рядом со мной Фиби дышала ровно, и, взглянув на нее, я увидела, как поднимается и опускается ее грудь. Наконец она подняла с земли сумку, которую принесла с собой, и извлекла оттуда маленький цветочный горшок.

— Боюсь, ему досталось в дороге, — виновато произнесла она. — Я выкопала цветок в своем саду сегодня утром. Мне хотелось, чтобы у мамы была эта маленькая энотера, которую я вырастила.

— Что ж, можно будет не переживать по поводу полива, — сказала я, указывая на серые небеса. — Тебе нравится заниматься садоводством?

— Честно говоря, моим рукам не хватает практики. Я слишком часто уезжаю. Но в общем-то, да, мне нравится возиться в саду.

Фиби извлекла из сумки пластиковый пакет, в котором лежали пара садовых перчаток и маленький совочек, затем выкопала небольшую ямку в вязкой почве, прямо напротив камня, опустила в нее энотеру и засыпала корни землей. Я заметила, что, выпрямляясь, Фиби слегка коснулась могильного камня. Я невольно открыла рот, чтобы прокомментировать это действие, странное желание погладить могильный камень матери, которое разделяли, судя по всему, мы обе, но Фиби уже встала, наклонив голову, в спокойной и изящной позе, и я неловко отодвинулась.

— Там, за деревьями, есть скамья. Пойду посижу там. А ты не спеши, хорошо?

Она с благодарностью улыбнулась:

— Я скоро приду.

Под вязами было очень тихо и спокойно. Май пах зеленью, росшей вокруг меня, и влагой. Сегодня было не слишком холодно и сыро, но иногда налетал легкий бриз. Вокруг не было ничего, что раздражало бы органы чувств. Я сидела неподвижно, обняв мамину сумку, и постепенно больница и семья отступили на второй план, оставив лишь мимолетное воспоминание о минувшей ночи, которое, если учесть успокаивающее воздействие серых и темно-зеленых тонов, стало чуть менее пугающим и более простым. Возможно, мне следовало полностью абстрагироваться от этого и уделять все внимание отцу, и точно так же мне следовало найти способ примириться с памятью о своей матери. Быть может, стоило начать со слов: «Я никогда не забуду день твоего рождения» и «Ты всегда была моей дочерью»…

Снова глубоко вдохнув запах мокрых вязов и прохладной сырости, я увидела среди деревьев Фиби.

Она шумно вздохнула. Глаза на бледном лице казались красноватыми. В руке моя сестра крепко сжимала скомканный платок, однако в целом выглядела сдержанной.

— Все это по-прежнему кажется таким… таким…

— Нереальным? — спросила я.

— Непривычным. — Она откашлялась и, обернувшись, снова посмотрела на могилу.

— Сложным, — предположила я.

— Грустным.

— Да, — сказала я, и Фиби опять вздохнула, а затем осторожно промокнула глаза, чтобы не размазать макияж.

Я улыбнулась ей со своего края скамьи, внимательно вглядываясь в серые глаза сестры. Узнавать эти черты было уже не так больно, поскольку глаза у Фиби Робертс были очень выразительными, но все же совсем не такими, как у меня или у мамы, а когда моя сестра улыбнулась и убрала платок, ее лицо снова изменилось — четче проступили острые углы скул.

— Насчет того дня… еще раз прошу прощения, — начала я, но Фиби остановила меня, подняв руку.

— Послушай, Адель, мне делается дурно при мысли о том, как я выглядела в твоих глазах. Давай просто начнем все с чистого листа? Пожалуйста! Забудем о том, что сначала я разыскала тебя, потом испугала, а потом ты накричала на меня и убежала.

— Начнем с чистого листа, — согласилась я и с понимающим видом кивнула.

Я не привыкла просить прощения и принимать извинения. Моя мать была королевой и выглядела соответственно: поджатые губы и выгнутые дугой брови. Венетия могла дуться целыми днями и прощала неохотно, лишь после того, как я приползала к ней на коленях мириться.

Фиби вынула из сумки газету, развернула ее, положила на скамью, сверху разложила пластиковый пакет, затем расстелила вторую половину газеты рядом с собой и поставила на нее сумку. Сама села на пластиковый пакет. Увидев, что я за ней наблюдаю, Фиби пожала плечами:

— Терпеть не могу, когда пачкаются мои вещи.

— Но почему и газета, и пакет?

— Не хочу, чтобы на брюках отпечатались последние новости.