Секрет моей матери полностью

Я вытерла дно сумки несколькими небрежными движениями, скорее для того, чтобы моя сестра ни на что не отвлекалась, и попыталась осознать тот факт, что моя мама, моя мама плакала. Я никогда не видела ее слез. Я слышала всхлипы из-за двери ее кабинета, однако они казались мне какими-то нереальными.

— Мы поехали туда на старом вольво, и бóльшую часть дороги мне хотелось в туалет, но мама не останавливалась, все ехала и ехала, а затем, когда мы покинули пределы деревни, заставила меня присесть под деревом. Я попробовала возразить, но… Ты же знаешь, какой она могла быть. Что ж, как бы там ни было, мы туда добрались. На кладбище было пусто. Оно было расположено во дворе церкви. Стояла жара. Ужасная жара! Мама была напряжена и срывала злость на мне, потому что я ныла то по одному, то по другому поводу. — Венетия замолчала, и ее резко очерченное красивое лицо при этом воспоминании смягчилось. — Она указывала пальцем на даты рождения и смерти, написанные на могильных камнях. Еще там были мемориалы и солдатские могилы, и меня это немного пугало. Мы прошли через все кладбище, и я подумала, что мама, наверное, не знает, куда идти, но тут она велела мне сесть на лавочку в тени под деревом, а потом встала на колени у одной из могил. Я помню, что мне это показалось странным, ты же знаешь, как бережно мама относилась к своей одежде, а тут вдруг рухнула на колени прямо у надгробного камня и простояла так целую вечность.

Меня это ужасно расстроило. Я помню все так отчетливо, словно это было вчера… Я подошла и стала рядом с мамой, но она не обращала на меня внимания, все плакала и плакала. Потом мы услышали чьи-то шаги, и мама быстро поднялась и оттащила меня от могилы. Мы буквально выбежали с кладбища, каким-то обходным путем. По дороге домой мы остановились в пабе. Мама сходила в туалет, а когда вышла оттуда, снова стала прежней. Она никогда не говорила, чтобы я держала язык за зубами, но я никому об этом не рассказывала. Это было так странно и тяжело — жара, маленькое кладбище и мама, стоящая на коленях…

— А почему же ее не похоронили на том кладбище? — спросила я.

— Не знаю. — Венетия пожала плечами. — Это довольно далеко, а она жила здесь, и папа решил…

Она умолкла, погрузившись в размышления, затем снова открыла бутылочку с антисептиком.

— Мама ведь ни разу не вспоминала о своем детстве, но когда я рисовала генеалогическое древо, кое-чем со мной поделилась, ну, рассказала немного о своей маме. Мне так и не удалось выпытать у нее подробности. У меня было какое-то странное ощущение. — Венетия вылила на ладонь остатки жидкости, потерла руки и криво улыбнулась. — Может быть, во всем виноваты мелкие конфликты. Видит бог, иногда семейная жизнь бывает сложной. Но то, как мама говорила о своем детстве — неохотно, недомолвками… Мне показалось… понимаешь, показалось, что однажды что-то пошло совсем не так.

Венетия больше ничего не вспомнила, но я была рада, что наше общение наладилось. Когда мы проскользнули в палату к отцу и некоторое время посидели рядом с его кроватью, молча, бок о бок, я вдруг осознала, что все действительно изменилось. Венетия стала другой — более человечной — и я тоже. В общем-то, мне пора было измениться. Пора было перестать извиняться за то, кем я являюсь и почему поступаю именно так. Возможно, мама была права, когда побуждала меня уехать из Лондона и повидать что-то еще, выйти из зоны комфорта. Разве можно наполнить свою жизнь новым смыслом, продолжая ходить по предсказуемой орбите и делать то же, что и всегда?

Потом явилась медсестра и заставила нас уйти. Я помогла Венетии подняться с маленького стула, и мы вышли в коридор. Моя младшая сестра подозрительно поглядывала на двери, мимо которых мы проходили, и бормотала что-то о кампании в поддержку чистоты в медицинских учреждениях. Мы остановились перед лифтами, и Венетия принялась копаться в сумке в поисках платка, но тут дверь со звоном открылась и из лифта вышел Эндрю.

— Второй раз за день. Вот это удача! — произнес он, улыбаясь мне. — Я принес кое-что твоему отцу. — Он показал мне коробочку. — Это халат. Мужчине необходимо уединение, а к нему постоянно вламываются медсестры. Да еще это унижение в виде подкладных суден… Ужас. И, — Эндрю вынул из кармана «Curly Wurly», — я захватил еще кое-что, благодаря чему можно вернуть себе форму. Больничная еда такая гадость! Я бы принес отбивную из молодой баранины, но подумал, что запах меня выдаст.

— Как это мило! Он будет рад тебя видеть.

Посмотрев на «Curly Wurly», я почувствовала, как у меня в горле образовался ком, и быстро и крепко обняла своего друга. Объятия получились неловкими и несколько неожиданными. Отойдя от Эндрю, я заметила, что он покраснел от удовольствия. Он уже собирался было открыть рот, но тут Венетия отвлеклась от своей сумки и сурово ткнула пальцем в шоколадку:

— Ему нельзя это есть, ты же знаешь!

Эндрю только сейчас заметил ее и слегка вздрогнул, но все же склонил голову в холодном приветствии:

— Венетия.

— Эндрю.