— Я знал его не слишком хорошо, и, думаю, никто не мог бы этим похвастаться. Мистер Холлоуэй показался мне строгим человеком, очень консервативным — как-никак, церковный староста. Он мало тратил на себя, держался особняком. — Он помолчал. — Жил один в большом доме. Его жена умерла несколько десятков лет тому назад, а дочь, как вы мне сейчас рассказали, оборвала с ним все связи. Если мне позволено будет сделать предположение, я замечу, что он был очень, очень одинок. — Мой собеседник вздохнул. — Семейная жизнь — это тяжкий труд. Во всех отношениях. Желаю вам удачи, мисс Харингтон. И надеюсь, мы с вами еще побеседуем.
Я положила трубку и невидящим взглядом уставилась в столешницу. Строгий, консервативный Джордж Холлоуэй не мог желать, чтобы его восемнадцатилетняя дочь родила ребенка вне брака, поэтому запер ее в доме для незамужних матерей на полгода, вплоть до нашего рождения, и побывал в больнице после того, как мы появились на свет. Скорее всего, именно он дал указания доктору предложить Мейделин Робертс обоих детей.
Я помнила, как внутри у меня что-то окаменело, когда я представляла себе, как моя мать выбирает между двумя маленькими свертками; когда осознала, что мои родители лгали мне сорок лет. Разговор с мистером Трогмортоном навсегда останется в моем сердце: слушая, как он описывает Джорджа Холлоуэя, я чувствовала, что камень у меня внутри начинает покрываться трещинами, — то место, где вина моей матери, ее отказ от нас, ее стремление получить свободу любой ценой столкнулись с моей собственной сложной печалью, моими разрозненными, бессвязными воспоминаниями о ней. Я думала об указующем персте и, чувствуя облегчение и тоску, отпустила все это; вместо этого я подумала о подводной зелени внутри маленькой полотняной палатки.
Сегодня у меня был посетитель. Я видела его из окна и сначала не узнала — в темном костюме, с зачесанными назад волосами он показался мне незнакомым, ведь в последний раз, когда я его видела, эти самые волосы спадали ему на лоб, а взгляд горел, проникая в самую душу, — как раз перед тем, как он меня поцеловал. Это было в день моего рождения, когда мы прятались в хартлендском саду.
Стоит мне вспомнить о той ночи, и меня захлестывает волна боли, пронзают стрелы вины и сожаления, и так же, как сухой, мучительный кашель, с которого началась мамина смерть, тот поцелуй стал предвестником конца, поцелуем смерти, и воспоминание о нем затаилось внутри меня подобно горькой пилюле.
Я смотрела, как он ждет на улице, подняв воротник и пытаясь защититься от январского дождя. Я не спустилась к нему, и он наконец ушел.
Сегодня он вернулся. Я ждала, когда он уйдет, и из-за этого не успела на автобус. Отец очень разозлился, когда я опоздала к ужину.
Сегодня он вернулся; говорил с Эллен. Она указала на окно, и я отошла назад, вглубь комнаты. Надеюсь, он меня не заметил.
Сегодня он ждал внутри, у входной двери, поэтому я не увидела его из окна и, думая, что его нет, буквально налетела на него, боясь снова опоздать на автобус.
Он слабо улыбнулся, но его глаза оставались грустными, я это видела. Он пришел, чтобы узнать, как я; от меня давно не было вестей, и они волновались. Получила ли я цветы, в порядке ли я? Я невольно улыбнулась, потому что он напомнил мне, как в Хартленде постоянно спрашивали, все ли у меня в порядке. Но потом у меня возникло странное ощущение. С чего бы ему волноваться? Один поцелуй ничего не значит, особенно если он повлек за собой смерть, как это было в моем случае.
Он держал надо мной зонт, провожал меня до остановки и вел нейтральный разговор, до тех пор пока не пришло время садиться в автобус.
Почти каждый день на этой неделе он ждал меня после работы и провожал на автостанцию. Я сказала ему, что мой отец не одобрит ни таинственности, ни частоты этих встреч. Но он возразил, что нет ничего постыдного в том, чтобы провожать девушку до автобуса. Ведь мы просто идем, переставляя ноги, чтобы не опоздать к ужину. Вот и все.
