Мы встретились с ним раньше назначенного времени, и вместо того, чтобы пройти обычные триста двадцать пять шагов, побежали — чтобы сэкономить время, а еще потому, что было ужасно холодно, — завернули за угол и спустились к «Одеону» — все так, как он и предлагал. Мне пришлось заставить себя подавить воспоминания, не думать о том, как мы приходили сюда с мамой, и дело было не только в том, что мы здесь бывали, но и в предвкушении запретного удовольствия, в понимании, что тебе нельзя здесь находиться. Мама никогда не лгала отцу, но у нас с ней была негласная договоренность: мы не рассказывали ему о своих походах в кино, зная, что он все испортит нотациями о фривольности и деградации английской молодежи, в то время как все, чего нам хотелось, — это восхищаться Гарри Грантом и Деборой Керр.
Но когда цель близко, когда ты рискуешь ради чего-то, что маячит на горизонте, очень важно извлечь пользу из каждого мгновения, насладиться каждой секундой. Стоило мне преодолеть свой страх и перестать оглядываться через плечо, отбросить прочь мучительные воспоминания о матери, и я сразу же ощутила, что снова готова стать легкомысленной.
Я сидела в заднем ряду теплого кинотеатра. Зажегся экран, и при виде раздвигающегося занавеса я испытала знакомый трепет. Музыка оркестра сопровождала новости. Я смотрела, как молодая королева перерезает какую-то ленточку, и с сочувствием подумала о том, как же ей холодно, а затем дождалась, когда зарычит лев и начнется фильм.
Возможно, он ожидал чего-то другого; вообще-то, наверняка так и было. Он думал, что мы будем целоваться, обниматься и перешептываться, как парочка, сидевшая прямо перед нами, а может быть, и желал чего-то большего, хотя я не совсем понимаю, чего именно он мог ожидать. Однако, что бы это ни было, я не воплотила в жизнь ни одну из его грез, поскольку в тот самый миг, когда экран зажегся, уставилась на него, увлеченная поворотами сюжета, то громкой, то тихой музыкой и романтическими отношениями между Эстер и Иудой. Я была похожа на соскучившееся по солнцу животное, повернувшееся к теплу и ярким краскам. У меня во рту был сахарно-приторный вкус попкорна.
Однако почти в самом конце что-то заставило меня обернуться, и я осознала, что он наблюдал за мной в полутьме. Возможно, он смотрел на меня все это время, пока я улыбалась или плакала, сочувствуя мучениям больных в лепрозории. Со смущением я подумала о том, что, по всей видимости, выглядела очень глупо, как ребенок, болтая ногами под сиденьем и уплетая попкорн. Его лицо было непривычно оживленным, а когда его рука скользнула к моей, мне показалось, что это часть фильма, словно мы с ним не сидим на складных стульях, а тоже стали частью чужого мира смерти, страсти и отмщения. До самого конца я не осмеливалась пошевелиться, чувствуя его руку на моей и его плечо, прижимающееся к моему, и впервые с августа прошлого года у меня возникло ощущение, будто я именно там, где мне и следует быть, и делаю то, что должна.
Я была настолько безрассудна, что согласилась немного погулять, и мы побежали обратно на площадь, туда, где располагалась чайная, откуда можно было вовремя увидеть выезжающий из-за угла автобус. Я попросила официантку принести чай и булочку, потому что у меня было мало денег, однако он заказал нам мороженое «Никербокер Глори» — одно на двоих, и мы сидели друг напротив друга и ели его двумя ложечками. Люди вокруг нас говорили о бедном Бадди Холли, погибшем в авиакатастрофе, о Фиделе Кастро, освобождающем Кубу, но мое лицо лучилось от счастья и я продолжала улыбаться, поскольку «Бен-Гур» каким-то образом развеял воспоминания о маминой смерти, стоявшей между нами, а чайная довершила остальное. Здесь было так восхитительно тепло, так чудесно пахло свежими булочками. Кто-то включил музыкальный автомат. Карамель, которой было полито мороженое, стекала по моему горлу. Мы просидели слишком долго, ели мороженое и булочки и заказали еще один чайничек чая. Я все время держала его за руку и чуть было не опоздала на автобус.
