– Нет-нет, это он, я недавно видел во сне тебя с ним, мы вместе бродили по пустыне, ты вела его за руку, а потом вы исчезли, и я не мог вас найти. Так что езжай скорей к дочке, пока он не подстроил тебе какую-нибудь пакость, – сказал юнга, отпустил меня и лег на песок. – А я один поеду по ночному морю к тому гроту, куда всасывается вода, и один войду в подсознание. Жаль, я мечтал войти туда с тобой.
Я наклонилась поцеловать его, но лодочник уже не закричал, а взвыл:
– Фройляйн! Сейчас же садитесь в лодку, если не хотите, чтобы мы попали в бурю и утонули!
Юнга вскочил с песка, прижал меня к груди, взял на руки и бережно отнес в лодку.
Всю дорогу я проплакала – мне не страшно было умереть вместе с юнгой в ночном море у входа в его таинственный грот, но я не могла оставить Ренату с чужими людьми. Во всем европейском мире не было ни одной родной души, которой я могла бы поручить заботу о своей несчастной девочке.
Когда поздно вечером я приехала наконец на виллу фрау Цвик, я нашла на столе письмо из клиники для слепых в Лозанне – они предлагали мне неполную ставку хирурга при условии, что я прибуду в Лозанну не позднее, чем завтра вечером. Я не хотела оставлять юнгу одного на пустынном острове, затерянном среди озера. Я вспомнила, что его руки были изранены до крови и несколько ногтей сорваны от работы с валунами, но я была уверена, что Эмма не оставит юнгу погибать на необитаемом острове. А мне нужно было мчаться в Лозанну – я не могла рисковать единственной предложенной мне работой, хотя и не представляла себе, как смогу работать хирургом – в своей жизни я не сделала ни одной операции. Но у меня не было выбора, мне нужно было зарабатывать, чтобы кормить свою дочку.
Я поставила точку и остановилась вдруг, как будто налетела на невидимую стену: больше писать мне было нечего. В голове было удивительно пусто, и я огляделась – этой комнаты без форточки в наглухо заколоченном окне я не видела никогда. Где я? Как я сюда попала? И что я писала? Да и писала ли я вообще или мне это просто померещилось? Я сидела за столом, на котором не было ни ручки, ни чернил, там только стояла незнакомая красивая коробка с блестящей черной крышкой. На коробке, наглухо затянутой черным, ничего не было написано.
Я не знала, какое отношение ко мне имеет эта коробка. Мне некогда было о ней думать, мне нужно было спешить, чтобы любой ценой пробраться в Змиевскую балку и там в последний раз увидеть Сабину. А если не удастся в балку, то можно было найти дыру в заборе Ботанического сада, по стремянке взобраться на магнолию и посмотреть сверху на Змиевское шоссе. Я только не знала, как пройти отсюда к Ботаническому саду. Я подошла к окну и прижалась лицом к стеклу: за окном сверкал ясный осенний день, тротуар был усыпан желтыми листьями, но эту улицу я никогда раньше не видела. И почему за окном была осень, если нас с Сабиной разлучили среди лета? 11 августа, тут я ошибиться не могла.
Я решила спуститься вниз и спросить у кого-нибудь дорогу к Ботаническому саду. Выйдя из комнаты, я отправилась на поиски лестницы, но тут передо мной остановился лифт, из которого вышла какая-то необычно одетая дама. Я вошла в лифт и с удивлением уставилась на свое отражение в зеркале – вернее, там была не я, а незнакомая пожилая женщина, а меня нигде не было. Стараясь не думать об этом странном явлении, я нажала нижнюю кнопку и быстро оказалась внизу. Я выглянула на улицу и испуганно отшатнулась – по улице в четыре потока шли машины, столько машин враз я не видела никогда.
Лучше всего было спросить у швейцара, но я не знала, имею ли я право его о чем-то спрашивать – у него был такой важный вид, станет ли он отвечать какой-то прохожей девчонке? Было вообще неясно, имею ли я право находиться в этой роскошной гостинице. Такие гостиницы я видела обычно в кино, куда время от времени водила меня Сабина. Вспомнив про Сабину, я ужаснулась – на что я трачу драгоценное время? Болтаюсь тут, вместо того, чтобы искать путь в Змиевскую балку!
Швейцар вежливо выслушал мой вопрос и, пожав плечами, ответил:
– По руску не понимай.
Вот тебе и на – он по-русски не понимает! Но может, дело в том, что Ростов уже две недели как захватили немцы? И я перешла на немецкий. С немецким дело обстояло лучше – швейцар понял мой вопрос, но ответил по-английски, что уже поздно: Ботанический сад закрывается через сорок минут, и я за это время туда не доеду даже на такси. Мне почему-то показалось естественным, что он отвечает по-английски, меня только рассердило, что он не объяснил, как добраться до Ботанического сада, а только это и было мне нужно.
Я решила разобраться сама и вышла из подъезда: я не сомневалась, что жители Ростова все равно продолжали говорить по-русски, несмотря на немецкую оккупацию.
И я не ошиблась – первый же молодой человек, к которому я обратилась с вопросом про Ботанический сад, подхватил меня под руку, закричал по-русски:
