Тут он осекся и уставился на меня, как на экспонат в музее:
– Какую Сабину? Ту самую? А при чем тут Сабина?
Но у меня был к нему свой вопрос.
– Как вы могли служить санитаром, – я замялась, но все же выдавила из себя, – такой старый и толстый?
– Господи, девочка Сталина, сколько тебе лет?
– Недавно исполнилось тринадцать.
Я слышала, как Юрик хихикнул.
Хоть мне было наплевать, но все же я решила доказать:
– Вот, вы можете в метрике посмотреть.
Я схватилась за свою шею и ужаснулась: на ней не висел красный кисет с метрикой.
– Где моя метрика? – заорала я. – Неужели немцы ее с меня сняли, когда погнали Сабину по Змиевскому шоссе?
– Ты что была там с Сабиной?
– Ну да, только немцы не дали мне за ней пойти, потому что она показала им мою метрику, а там было написано – русская.
Профессор схватился за голову:
– Это какой-то бред. Ты говоришь, она была твоя шефиня? – обратился он к Ренате-Лильке.
Та молча кивнула:
– Она и сейчас моя шефиня, – и прикусила губу, чтобы не расплакаться.
– А почему она три дня не пила и не ела?
– Она писала что-то про Сабину, – вмешался Юрик, чтобы не дать Лильке разреветься.
– Что писала?
– Мы еще не прочли, мы только сняли на дискетку, потому что испугались: когда она кончила писать, у нее крыша поехала.
Далась ему эта крыша!
– Ладно, мне пора, – поднялась было я с кресла, но меня так шатнуло, будто подо мной и впрямь какая-то крыша поехала. – Мне надо в Ботанический сад, оттуда с большой магнолии видна Змиевская балка.
– Да, конечно, мы тебя сейчас туда отправим, я только сделаю тебе укольчик, чтобы ты не упала с этой большой магнолии, ладно?
Протирая спиртом мою руку, он давал указания Ксанке и Лильке – Ксанке до завтрашнего утра, кровь из носу, добыть фильм про расстрел евреев, если не в Змиевской балке, так в Бабьем Яру. А Лильке велел напечатать то, что на дискетке. Хотелось бы знать, что это за дискетка такая, о которой все говорят, но я не успела спросить.
Потому что я полностью отключилась, а утром очнулась на незнакомом диване в незнакомой комнате, но в моей собственной ночной рубашке, хоть никак не могла вспомнить, откуда у меня эта рубашка. Может, я сперла ее у соседей, когда шарила по квартирам с Шуркиными отмычками? Хоть я и не помнила, откуда она взялась, но знала точно, что рубашка моя. Раздался звонок в дверь – это явились Лилька и Феликс с Юриком. Открыл им профессор, потому что Ксанка еще не вернулась. Черт ее знает, где она таскается по ночам, но это не мое дело.
Лилька отправилась на кухню готовить кофе и разогревать бублики с маслом, а Юрик с Феликсом стали натягивать на раму большой экран, совсем как в кино.
Через пару минут примчалась запыхавшаяся Ксанка с какой-то коробкой:
– Вот все, что удалось достать на нашей студии!
Профессор глянул на надпись и промямлил, что бывают фильмы и получше, но и этот сойдет.
– А когда же мы поедем в Ботанический сад? – спросила я.
– Сейчас и поедем, но не в сад, а прямо в Змиевскую балку, – сказал профессор и сунул коробку в укрепленный на столе прибор. Ксанка задернула шторы, Лилька внесла поднос с кофейными чашками и горячими бубликами, профессор крутнул какую-то ручку, и прибор зажужжал.
Пока по экрану ползли какие-то невнятные разводы, я заметила на столе под локтем профессора пухлую пачку бумаг. Разводы наконец превратились в длинную пыльную дорогу, при виде которой у меня в голове лопнула какая-то жилка, и я с трудом удержалась, чтобы не вскрикнуть: «Я там была!» Сначала дорога выглядела пустой, потом на обочине ее появились немецкие солдаты с автоматами, а потом по дороге поползла бесконечная серая змея.
Я сразу догадалась, что это идет та самая толпа, вслед за которой я бежала все утро. Но голова змеи очень быстро исчезала за поворотом железнодорожной линии, и оставался только хвост, равномерно ползущий за головой. Если не считать чуть слышного жужжания прибора, в комнате было очень-очень тихо. И вдруг в тишину ворвался дробный перестук кастаньет, сразу же заглушенный звуками громкого марша, вроде того, что играл нам по вечерам немецкий громкоговоритель. Я уже знала, что треск кастаньет означает пулеметные очереди, а музыку немцы включают для того, чтобы заглушать выстрелы.
Пулемет застрочил снова и снова, так часто, что музыка не могла его заглушить. Дорога сменилась пустым зеленым полем перед оврагом.
У входа в овраг стоял небольшой дом с забитыми фанерой окнами, в него вползала серая змея, хвост которой терялся где-то вдали. Змея вползала в комнату, и уже вблизи можно было разглядеть, что это толпа женщин – старых и молодых, с детьми и без детей. Этих женщин, уже голых, выпускали из другой двери и вталкивали в большие грузовики. Кузова грузовиков набивали так плотно, что женщины стояли там, тесно прижавшись друг к другу, чтобы не выпасть через бортик. Полные грузовики один за другим отъезжали от дома в глубину оврага, откуда доносились частые пулеметные очереди.
